Общая характеристика историко-литературного процесса. Литература «серебряного века» в контексте культурной и социальной жизни

1.Общая характеристика историко-литературного процесса. Литература «серебряного века» в контексте культурной и социальной жизни.

Конец XIX — начало XX вв. стали временем яркого расцвета русской культуры, ее "серебряным веком" ("золотым веком" называли пушкинскую пору). В науке, литературе, искусстве один за другим появлялись новые таланты, рождались смелые новации, состязались разные направления, группировки и стили. Вместе с тем культуре "серебряного века" были присущи глубокие противоречия, характерные для всей русской жизни того времени.

Стремительный рывок России в развитии, столкновение разных укладов и культур меняли самосознание творческой интеллигенции. Многих уже не устраивали описание и изучение зримой реальности, разбор социальных проблем. Притягивали вопросы глубинные, вечные — о сущности жизни и смерти, добре и зле, природе человека. Ожил интерес к религии; религиозная тема оказала сильнейшее влияние на развитие русской культуры начала XX века.

Однако переломная эпоха не только обогащала литературу и искусство: она постоянно напоминала писателям, художникам и поэтам о грядущих социальных взрывах, о том, что может погибнуть весь привычный уклад жизни, вся старая культура. Одни ждали этих перемен с радостью, другие — с тоской и ужасом, что вносило в их творчество пессимизм и надрыв.

На рубеже XIX и XX вв. литература развивалась в иных исторических условиях, чем прежде. Если искать слово, характеризующее важнейшие особенности рассматриваемого периода, то это будет слово "кризис". Великие научные открытия поколебали классические представления об устройстве мира, привели к парадоксальному выводу: "материя исчезла". Новое видение мира, таким образом, определит и новое лицо реализма XX в., который будет существенно отличаться от классического реализма предшественников. Также сокрушительные последствия для человеческого духа имел кризис веры ("Бог умер!" — воскликнул Ницше). Это привело к тому, что человек XX века все больше стал испытывать на себе влияние безрелигиозных идей. Культ чувственных наслаждений, апология зла и смерти, воспевание своеволия личности, признание права на насилие, обернувшееся террором — все эти черты свидетельствуют о глубочайшем кризисе сознания.

В русской литературе начала XX века будут чувствоваться кризис старых представлений об искусстве и ощущение исчерпанности прошлого развития, будет формироваться переоценка ценностей.

Обновление литературы, ее модернизация станут причиной появления новых течений и школ. Переосмысление старых средств выразительности и возрождение поэзии ознаменуют наступление "серебряного века" русской литературы. Термин этот связывают с именем Н. Бердяева, употребившего его в одном из выступлений в салоне Д. Мережковского. Позже художественный критик и редактор "Аполлона" С. Маковский закрепил это словосочетание, назвав свою книгу о русской культуре рубежа столетий "На Парнасе серебряного века". Пройдет несколько десятилетий и А. Ахматова напишет "…серебряный месяц ярко / Над серебряным веком стыл".

Хронологические рамки периода, определяемого этой метафорой, можно обозначить так: 1892 — выход из эпохи безвременья, начало общественного подъема в стране, манифест и сборник "Символы" Д. Мережковского, первые рассказы М. Горького и т.д.) — 1917 год. По другой точке зрения, хронологическим окончанием этого периода можно считать 1921—1922 годы (крах былых иллюзий, начавшаяся после гибели А. Блока и Н. Гумилева массовая эмиграция деятелей русской культуры из России, высылка группы писателей, философ и историков из страны).

Русская литература XX века была представлена тремя основными литературными направлениями: реализмом, модернизмом, литературным авангардом. Схематично развитие литературных направлений начала века можно показать следующим образом:

Схема: Литературные направления в XX веке

Представители литературных направлений

Старшие символисты: В.Я. Брюсов, К.Д. Бальмонт, Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус, Ф.К. Сологуб и др.

Мистики—богоискатели: Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус, Н. Минский.

Декаденты—индивидуалисты: В.Я. Брюсов, К.Д. Бальмонт, Ф.К. Сологуб.

Младшие символисты: А.А. Блок, Андрей Белый (Б.Н. Бугаев), В.И. Иванов и др.

Акмеизм: Н.С. Гумилев, А.А. Ахматова, С.М. Городецкий, О.Э. Мандельштам, М.А. Зенкевич, В.И. Нарбут.

Кубофутуристы (поэты "Гилеи"): Д.Д. Бурлюк, В.В. Хлебников, В.В. Каменский, В.В. Маяковский, А.Е. Крученых.

Эгофутуристы: И. Северянин, И. Игнатьев, К. Олимпов, В. Гнедов.

Группа "Мезонин поэзии": В. Шершеневич, Хрисанф, Р. Ивнев и др.

Объединение "Центрифуга": Б.Л. Пастернак, Н.Н. Асеев, С.П. Бобров и др.

Одним из интереснейших явлений в искусстве первых десятилетий XX века было возрождение романтических форм, во многом забытых со времен начала прошлого столетия. Одну из таких форм предложил В.Г. Короленко, чье творчество продолжает развиваться в конце XIX и первые десятилетия нового века. Иным выражением романтического стало творчество А. Грина, произведения которого необычны своей экзотичностью, полетом фантазии, неискоренимой мечтательностью. Третьей формой романтического явилось творчество революционных рабочих поэтов (Н. Нечаева, Е. Тарасова, И. Привалова, А. Белозерова, Ф. Шкулева). Обращаясь к маршам, басням, призывам, песням, эти авторы поэтизируют героический подвиг, используют романтические образы зарева, пожара, багровой зари, грозы, заката, безгранично расширяют диапазон революционной лексики, прибегают к космическим масштабам.

Литература «серебряного века» в контексте культурной и социальной жизни.

Особую роль в развитии литературы XX века сыграли такие писатели, как Максим Горький и Л.Н. Андреев. Двадцатые годы — сложный, но динамичный и творчески плодотворный период в развитии литературы. Хотя многие деятели русской культуры оказались в 1922 году выдворенными из страны, а другие отправились в добровольную эмиграцию, художественная жизнь в России не замирает. Наоборот, появляется много талантливых молодых писателей, недавних участников Гражданской войны: Л. Леонов, М. Шолохов, А. Фадеев, Ю. Либединский, А. Веселый и др.

Тридцатые годы начались с "года великого перелома", когда резко были деформированы основы прежнего российского жизнеустройства, началось активное вмешательство партии в сферу культуры. Арестовываются П. Флоренский, А. Лосев, А. Воронский И Д. Хармс, усилились репрессии против интеллигенции, которые унесли жизни десятков тысяч деятелей культуры, погибли две тысячи писателей, в частности Н. Клюев, О. Мандельштам, И. Катаев, И. Бабель, Б. Пильняк, П. Васильев, А. Воронский, Б. Корнилов. В этих условиях развитие литературы происходило чрезвычайно затрудненно, напряженно и неоднозначно.

Особо рассмотрение заслуживает творчество таких писателей и поэтов, как В.В. Маяковский, С.А. Есенин, А.А. Ахматова, А.Н. Толстой, Е.И. Замятин, М.М. Зощенко, М.А. Шолохов, М.А. Булгаков, А.П. Платонов, О.Э. Мандельштам, М.И. Цветаева.

Священная война, начавшаяся в июне 1941 года, выдвинула перед литературой новые задачи, на которые сразу же откликнулись писатели страны. Большинство их оказалось на полях сражений. Более тысячи поэтов и прозаиков вступили в ряды действующей армии, став прославленными военными корреспондентами (М. Шолохов, А. Фадеев, Н. Тихонов, И. Эренбург, Вс. Вишневский, Е. Петров, А. Сурков, А. Платонов). Произведения различных родов и жанров включились в борьбу с фашизмом. На первом месте среди них была поэзия. Здесь надо выделить патриотическую лирику А. Ахматовой, К. Симонова, Н. Тихонова, А. Твардовского, В. Саянова. Прозаики культивировали свои самые оперативные жанры: публицистические очерки, репортажи, памфлеты, рассказы.

Следующим крупным этапом в развитии литературы века был период второй половины XX века. В пределах этого большого отрезка времени исследователи выделяют несколько относительно самостоятельных периодов: позднего сталинизма (1946—1953 гг.); "оттепели" (1953—1965 гг.); застоя (1965—1985 гг.), перестройки (1985—1991 гг.); современных реформ (1991—1998 гг.) Литература развивалась в эти очень разные периоды с большими трудностями, испытывая попеременно ненужную опеку, губительное руководство, командный окрик, послабление, сдерживание, преследование, раскрепощение.

2. Литературные группы «серебряного века».

Скифы

Символизм как течение после Октября не развивался. А.Белый и Вяч.Иванов преподавали в Пролеткульте; молодые пролетарские писатели заимствовали у Белого символику, идеи космизма, урбанизма, но многое, разумеется, в том числе антропософия Белого, оставалась невостребованным. В 1921 г. ушел из жизни А.Блок, а в 1924 - В.Брюсов. Но А.Белый весной 1928г., работает над автобиографическим очерком "Почему я стал символистом и почему я не перестал им быть во всех фазах моего идейного и художественного развития" и пропагандирует приемы своей литературной работы в известной серии "Как мы пишем". Пока же, в преддверии Октября и годы революции символисты, и прежде всего А.Блок примкнули к известной группе "Скифы" (1917-1918), возглавляемой Р.Ивановым-Разумником. Это были писатели разных школ и направлений (кроме А.Белого и А.Блока в группу входили С.Клычков, С.Есенин, П.Орешин, А.Чапыгин, О.Форш; в сборниках также печатались А.Ремизов, Е.Замятин, М.Пришвин). Их объединяли вначале близость к левым эсерам, потом - на первых порах - сотрудничество с советской властью и, главное, издание сборников "Скифы" (вышло всего 2 выпуска). В программной статье к первому сборнику, пронизанной разочарованием Февральской революцией, Иванов-Разумник излагал идущую еще от теории В.Соловьева "азиатскую" концепцию русской революции. В ней говорилось: "Мы снова чувствуем себя скифами, затерянными в чужой нами толпе, отслоненными от родного простора". После Октября революция мыслилась ими как размах революционной стихии, как крестьянский социализм. Революция понималась как шаг к подлинно "скифской" революции - новому "вознесению" духа. Такая позиция отразилась в известном стихотворении А.Блока "Скифы" (1918); она была близка французским сюрреалистам, мечтавшим низвергнуть реализм буржуазного миропорядка и возродить великое царство стихийной жизни: "Приходите же вы, москвичи, ведите за собой бесчисленные отряды азиатов, растопчите европейскую афтер-культуру",- полемически цитировал Луначарский их призыв. Представление о революции как о крестьянском рае отразились у С.Есенина в поэмах 1918г., у Н.Клюева. После распада "Скифов" А.Белый выпускал журнал "Записки мечтателя" (1918-1922).

Иванов-Разумник, придававший большое значение мифологическому символизму, ориентировался на древние славянские истоки русской культуры и поддерживал противостояние машинной цивилизации поэтов природы, как Клюев.

Акмеисты, в свое время объединившиеся в группу "Цех поэтов" (1911-1914) после Октября возобновляют активную организационную деятельность. Истинным вождем, душой этого направления был Н.Гумилев - поэт, прозаик, драматург, критик, солдат и путешественник.

Вернувшись в 1918 г. на родину, когда другие спешно ее покидали, Гумилев окунается в литературную и организационную деятельность: он при Доме искусств открывает студию "Звучащая раковина", заново создает "Цех поэтов" (1920-1922), куда вошли молодые литераторы Н.Оцуп, Г.Адамович, К.Вагинов; участвует вместе с Горьким в работе издательства "Всемирная литература", становится председателем Петро-градского отделения "Союза поэтов", издает свои книги. (О деятельности Н.Гумилева вплоть до ареста и гибели в 1921 г. подробно рассказано в мемуарах И.Одоевцевой "На берегах Невы".- М., 1988).

Продолжалась скрытая полемика акмеистов с символистами. О.Мандельштам в статье "О природе слова" говорил о лжесимволизме, и в этом была доля истины, т.к. в творчестве пролетарских поэтов стремление прибегнуть к революционно-космической символике зачастую выглядело пародией. Эстетика же акмеизма с ее возвращением слову его предметного содержания, "эстетизацией земного" находила свое развитие не только у его признанных оставшихся в России мастеров - А.Ахматовой, О.Мандельштама, М.Кузмина, В.Нарбута, С.Городецкого, но и поэтов нового поколения, таких, как молодой Н.Тихонов, плодотворно развивавшийся под явным воздействием Н.Гумилева. Тихонов возглавлял группу "Островитяне". Там же, в Петербурге, в эти годы работала группа "Кольцо поэтов" имени К.М. Фофанова. Между группами была тесная связь: достаточно сказать, что К.Вагинов входил во все указанные группы. Свое восхищение акмеизмом Вагинов выразил в романе "Козлиная песнь", где в образе Александра Петровича современники узнавали Гумилева.

Но "ко двору" революционной власти, несомненно, пришлись футуристы. "Центрифуга", куда входили Б.Пастернак, Н.Асеев, существовала и в первые годы советской власти. В 1922 г. некоторые поэты ушли в ЛЕФ (см. ниже), другие объединились в группу экспрессионистского характера (сб. "Московский Парнас").

Большинство футуристов, прежде всего кубофутуристы, считая себя "новыми людьми новой жизни", восторженно приняли Октябрь, мечтали о мировой революции (хотя Д.Бурлюк оказался в эмиграции). "Председателем Земного шара" объявил себя В. Хлебников. Маяковский, по его же собственному признанию, "Пошел в Смольный. Работал. Все, что приходилось". И как заметил В.Ходасевич, "для большевиков... он оказался истинной находкой", его группа оказалась первой, на которую "было обращено покровительство власти" (51; 178). В трудном 1918 г. футуристы получали бумагу и типографский услуги, почти бесплатно открывали кафе с эстрадой. Среди футуристов было немало поэтов, которым социалистическая агитация Маяковского была чужда, они увлекались лишь поэтическим экспериментом, и тем не менее "пытались требовать, чтобы власть издала декрет о признании футуризма господствующей литературной школой" (51; 180). Это вызвало настороженность правительства, и в августе 1922 г. Троцкий, обращается с запросом к итальянским коммунистам: "Не сможете ли Вы мне сообщить, какова политическая роль футуризма в Италии? Какова была позиция Маринетти и его школы во время войны? Какова их позиция теперь? Сохранилась ли группа Маринетти? Каково ее отношение к футуризму?"(11; 118).

Мы не знаем, было ли отправлено это письмо, получен ли ответ, но нам известна директива Ленина, державшегося традиционных эстетических вкусов: "А Луначарского за футуризм сечь!"

ЛЕФ

В этих условиях в конце 1922 г. образовалась группа ЛЕФ (Левый фронт искусства), куда входили В.Маяковский, Б.Арватов, В.Каменский, Б.Пастернак, Н.Асеев, В.Шкловский, О.Брик, С.Кирсанов, С.Третьяков, Н.Чужак,. К ЛЕФу были близки, вызывавшие большой интерес у писателей-лефовцев, кинорежиссеры - С.Эйзенштейн, Д.Вертов (59; 223-243).

Под названием Левый фронт подразумевался (кроме левизны футуризма в целом) отход группы от правого крыла футуризма, чуждого социальной проблематики. Эстетические принципы объединения изложены Маяковским в "Письме о футуризме" и в коллективном манифесте "За что борется ЛЕФ?" (32; 30-35). В поисках новых форм контакта искусства и революции лефовцы выступили против декоративного "даже революционного по своему духу" искусства, не принятого ни "безъязыкой улицей", ни правительством. В этот период были вынуждены отойти от революции такие художники как Кандинский, Малевич. Лефовцы, не возвращаясь к традиционным формам, стали считать искусство простой ступенью к участию художника в производстве ("Я тоже фабрика, А если без труб, то, может, мне Без труб труднее",- писал Маяковский). Каждая область искусства, согласно концепциям Лефа, должна была осмыслить свою технику в тех понятиях и представлениях, которыми пользовалось производство. Искусство должно было раствориться в нем.

Такая вульгарно-социологическая концепция Лефа, разработанная в основном Б.Арватовым, оказало влияние и на лирику Маяковского, выступившего против "вселенского" быта за полное растворение индивидуальных форм жизнедеятельности людей в коллективных форм (18а; 53-60).

Лефовцы выдвинули теорию "социального заказа", идею "производственного" искусства. Эта группа афишировала себя как "гегемона" революционной литературы и нетерпимо относилась к другим группам. Они пришли к отрицанию художественной условности, а из литературных жанров признавали только очерк, репортаж, лозунг; отрицали вымысел в литературе, противопоставляя ему литературу факта. Отвергая принцип литературного обобщения, лефовцы тем самым умаляли эстетическую, воспитательную роль искусства.

Характерное для Лефа социологическое понимание искусства обусловило интерес писателя к документальному, хроникальному кино. "Кинематограф и футуризм как бы идут навстречу друг другу",- отмечала критика тех лет. Движение киноленты ассоциировалось с движением истории или человеческой жизни. Но хроникальность понималась скорее как форма подачи материала: лефовцы не вникали, соответствует ли кинофакт действительности, поэтому высоко ценили фильм Эйзенштейна "Броненосец "Потемкин" и отвергали его же фильм "Октябрь" (4; 61-63). Лефовцы и в литературе активно осваивали принцип монтажа, который, например, в поэмах Маяковского ("Хорошо!"), Н.Асеева проявлялся в намеренной фрагментарности, в дроблении повествования на резко контрастные эпизоды - "кадры" - в их калейдоскопичной сменяемости, управляемой ассоциативным мышлением. Порой связь с кинематографом проявлялась в названиях глав и подглавок, играющих роль титров (поэма Маяковского "Про это").

Очевидна эволюция футуризма от идеи крайней автономии художественной формы к идее полного прагматизма ("социальный заказ", "литература факта") к социологическому подходу к литературе ("С радостью готовы растворить маленькое "мы" искусства в огромном "мы" коммунизма"). Тем не менее в плане поэтики лефовцы ориентировался на ОПОЯЗ (Общество по изучению поэтического языка, куда входили Ю.Тынянов, В.Шкловский и др.), заявляли: "Формальный метод - ключ к изучению искусства". Л.Троцкий видел парадоксальность в том, что русский формализм как теория, противостоящая социологическому марксистскому подходу к изучению искусства, тесно связал себя с русским футуризмом "в то время, как последний более или менее капитулировал перед коммунизмом" ("Литература и революция").

В 1928 г. Маяковский вышел из ЛЕФа, но не порвал с ним связи, пытаясь летом 1929 г. преобразовать ЛЕФ в РЕФ (революционный фронт искусства). Но после окрика "Правды" 4 декабря 1929 г. и вступления Маяковского в ассоциацию пролетарских писателей РЕФ прекратил свое существование.

Имажинизм

В январе 1919 г. С.А.Есенин, Р.Ивнев, А.Б.Мариенгоф, В.Г.Шершеневич и др., именовавшие себя "Верховным Советом Ордена имажинистов", выступили с изложением принципов нового, альтернативного футуризму (это оговаривалось специально) литературного направления - имажинизма (32; 37-54). Предпосылками платформы этой группы были еще дореволюционные статьи В.Шершеневича об "имажионизме". В мае 1918г. заявила о себе группа Мариенгофа в Пензе (вскоре он переехал в Москву). Официальной структурой, зарегистрированной Московским советом группы, была "Ассоциация вольнодумцев" в Москве, образованная в сентябре 1919г. Есенин даже был избран - 20 февраля 1920г. - ее председателем. Ассоциация стала выпускать журнал с манерным названием "Гостиница для путешествующих в прекрасном".

Группа стала хорошей творческой школой и довольно многочисленной: в нее входили, кроме названных писателей, Р.Ивнев, И.Грузинов; будущий известный кинодраматург Н.Эрдман и др. (53а). В творческих поисках участвовали художники и композиторы: "Живописный манифест" был включен в Декларацию имажинистов в 1919г., а музыкальный манифест был оглашен весной 1921г. "Штаб-квартирой" имажинистов было кафе "Стойло Пегаса"; сборники выходили в издательстве "Имажинисты".

В отличие от футуристов, искавших стыка между искусством и социальной практикой, имажинисты провозглашали "победу образа над смыслом": imagо (лат.) - образ. Напомним, что в 1910г.г. имажизмом именовалась школа в англоязычной поэзии - Т.Элиот, Д.Лоренс, Р.Олдингтон и др., принципами которой были несущественность тематики, чистая образность, ассоциативность мышления, но и точность изображения лирического переживания. Русские имажинисты считали всякое содержание в художественном произведении таким же глупым и бессмысленным, как наклейки из газет на картины... "Поэт - это тот безумец, который сидит в пылающем небоскребе и спокойно чинит цветные карандаши для того, чтобы зарисовать пожар. Помогая тушить пожар, он становится гражданином и перестает быть поэтом",- писал В.Шершеневич.

Отвергая представления о целостности, завершенности художественного произведения, имажинисты считали, что из стиха без ущерба можно изъять одно словообраз или вставить еще десять. Имажинистское стихотворение могло не иметь содержания, но насыщалось словесными образами, которые подчас трактовались, несмотря на полемику, в духе раннего футуризма. В.Шершеневич в книге "2х2=5" писал: "Слово вверх ногами: вот самое естественное положение слова, из которого должен родиться образ..."

В таком эпатаже было нечто родственное футуризму: революционное отрицание традиций. Мариенгоф многозначительно писал: "Покорность топчем сыновью, Взяли вот и в шапке нахально сели, Ногу на ногу задрав" ("Октябрь"). "... Я иконы ношу на слом. И похабную надпись заборную Обращая в священный псалом" (В.Шершеневич). Надо сказать, что не только советская, но и зарубежная критика тех лет отделяла Есенина от имажинистов, видя в последних сильное разрушающее начало. Так, в 1922г. в одном из берлинских изданий утверждалось: "Разрушение - вот основное содержание всей этой поэзии имажинистов - от старого знакомца Вадима Шершеневича до вынесенного гребнем революционной волны на поверхность литературы Анатолия Мариенгофа. В то время (...), когда поэты деревни вроде Клюева и Есенина принимают (революцию) как религию нового Спаса, имажинисты разрушители только потому, что рушительство - их стихия, ибо они (...) яркие, но ядовитые цветы, вынесенные накипью революции" (34а; 66).

Есенин действительно занимал в группе особую позицию, утверждая образность, основанную на естественной образности народного языка, а порой - как в статье "Быт и искусство" - вступал в прямую полемику (1921). Однако приуменьшать роль группы в творческой биографии Есенина, как это порой делалось в советском литературоведении, не стоит. Есенинская "теория образных впечатлений", изложенная в трактате "Ключи Марии" (1918), оказалась близка остальным членам группы, хотя они разрабатывали свою концепцию на более формалистической основе. Есенин, очевидно, не мог согласиться с такой, например, строкой из Декларации: "Имажинизм борется за отмену крепостного права сознания и чувства". Тем не менее он, обращаясь к В.Кириллову, говорил: "Ты понимаешь, какая великая вещь и-ма-жи-низм! Слова стерлись, как старая монеты, они потеряли свою первородную поэтическую силу. Создавать новые слова не можем. Словотворчество и заумный язык - это чепуха. Но мы нашли способ оживить мертвые слова, заключая их в яркие поэтические образы. Это создали мы, имажинисты. Мы - изобретатели нового" (27; 170).

Интересно, что, несмотря на творческий спор с футуризмом, весной 1920г. в Харькове Есенин и Мариенгоф публично на одном из своих поэтических вечеров, приняли Хлебникова в ряды имажинизма, а затем выпустили втроем коллективный сборник "Харчевня зорь" (43; 292).

Между тем противоречия внутри "постояльцев" "Гостиницы..." (и творческого и личного характера) нарастали, и Есенин отошел от Мариенгофа. После того, как Есенин и Грузинов письмом в "Правду" от 31 августа 1924г. неожиданно (к возмущению всех остальных ее членов) объявили группу имажинистов распущенной, она стала заниматься в основном издательской деятельностью. В 1928г. В.Шершеневич говорил: "Наличие отдельных имажинистов отнюдь не означает самый факт существования имажинизма. Имажинизма сейчас нет ни как течения, ни как школа" (12; 58).

Конструктивизм

В 1923 г. К.Л.Зелинским, И.Л. Сельвинским, А.Н.Чичериным было провозглашено преимущественно авангардное течение с установкой на поэтический эксперимент - "конструктивизм", к которому примыкали В.А.Луговской, В.М.Инбер, Э.Г.Багрицкий и др. Декларация группы вышла под претенциозным названием: "ЗНАЕМ. Клятвенная конструкция (Декларация) конструктивистов-поэтов". В ней, в частности, говорилось:

"Конструктивизм как абсолютно творческая (мастерская) школа утверждает универсальность поэтической техники; если современные школы порознь вопят: звук, ритм, образ, заумь и т.д., мы, акцентируя, И, говорим: И - звук, И - ритм, И - образ, И - заумь, И - всякий новый возможный прием, в котором встретятся действительная необходимость при установке конструкции".

В своих программных сборниках они именовали себя выразителями " умонастроения нашей переходной эпохи", сторонниками "техницизма", игнорирующими национальную природу искусства, а свой метод определяли как " итог мирового масштаба". Главным теоретиком литературного центра конструктивистов, созданного в конце 1924 г., стал К.Зелинский. Он полагал: "Конструктивизм - это математика, раз-литая во все сосуды культуры". И.Сельвинский давал даже чисто алгебраическое определение конструктивизма. Выдвинутый конструктивистами лозунг "Смерть искусству!" (А.Ган) предвосхищает почти аналогичный тезис современного постструктурализма.

Индивидуальную систему звуков для записи своих фонетических опытов разработал А.Н.Чичерин. В труде "Кан-Фун" (1926) он стремится выявить функции ритмической единицы обозначением краткости и долгот, тембров, темпов, тонаций, интонаций, пауз, вводил показатели разнохарактерных призвуков, изобретал новые знаки для новых звучаний (7; 27).

В 1930 г. "Конструктивизм" как группа, не отвечающая духу времени, самораспустился.

Серапионовы братья

В начале февраля 1921 г. несколько молодых писателей при Петербургском Доме Искусств (его быт отражен в романе Ольги Форш "Сумасшедший корабль") - образовали группу "Серапионовы братья" (по названию кружка друзей в одноименном романе Э.Гофмана). В нее вошли Вс. Иванов, К.Федин, Н.Тихонов, М.Зощенко, В.Каверин, Н.Никитин, М.Слонимский. Атмосфера была дружественной. "В комнате Слонимского каждую субботу собирались мы в полном составе и сидели до глубокой ночи, слушая чтение какого-нибудь нового рассказа или стихов, и потом споря о достоинствах или пороках прочитанного,- вспоминал К.Федин.- Мы были разные. Наша работа была непрерывной борьбой в условиях дружбы" ("Горький среди нас").

В манифесте "Почему мы "Серапионовы Братья"?", написанном 19-летним студентом, рано умершим Л.Лунцем, подчеркивался отказ от "тенденциозности". Заранее отвечая на неизбежный вопрос: "С кем же вы, "Серапионовы Братья"?", Лунц утверждал: "Мы с пустынником Серапионом" (32; 57-58). Там же он утверждал, что искусство "без цели и без смысла: существует потому, что не может не существовать", хотя с ним соглашались далеко не все. "Серапионы", по крайней мере, в теоретических поисках, "между Сциллой реализма и Харибдой символизма шли курсом, проложенным акмеизмом" (14; 204).

"Серапионы" уделяли большое внимание многообразию творческих подходов к теме, занимательности сюжетостроения ("Города и годы" К.Федина), фа-бульному динамизму (произведения В.Каверина и Л.Лунца), мастерство орнаментальной и бытовой прозы (Вс.Иванов, Н.Никитин, М.Зощенко). Ныне стали известны новые подробности из жизни группы, протекавшей под влиянием Е.Замятина. "Дядька" молодых писателей, выступал против "реалистически-бытового двуперстия" за модернистскую интерпретацию реальности.

Художественный опыт "серапионов" высоко ценил и поддерживал М.Горький (16; 561-563). Об этом свидетельствует и его переписка с К.Фединым, и книга последнего "Горький среди нас". В письме к другому "серапиону" - М.Слонимскому - Горький писал в августе 1922г.:

"Она (группа - Л.Е.) для меня самое значительное и самое радостное в современной России. На мой взгляд - и я уверен, что не преувеличиваю, - вы начинаете какую-то новую полосу в развитии литературы русской".

Это была констатация успеха: в декабре 1921г. "серапионы" в числе 97 литераторов приняли участие в конкурсе на лучший рассказ и получили 5 из 6 премий. И хотя первый выпуск альманаха "Серапионовы братья" остался единственным, члены группы печатались и в России, и за рубежом, завоевывая все большее признание читателей, несмотря на окрики "Правды" (досталось и Горькому, хвалившему "серапионов"). В дальнейшем даже память об объединении талантливых писателей была осквернена докладом А.Жданова о журналах "Звезда" и "Ленинград" (1946), где поводом для травли М.Зощенко стала его причастность к "серапионам".

Перевал

В конце 1923г. вокруг редактируемого А.К.Воронским журнала "Красная новь" образовалась группа "Перевал" (название было дано по статье А.Воронского "На перевале (дела литературные)". Первоначально в группу входили А.Веселый, Н.Зарудин, М.Светлов, М.Голодный, а позднее - И.Катаев, Э.Багрицкий, М.Пришвин, А.Малышкин. В отличие от многих других групп, перевальцы подчеркивали свои связи с лучшими традициями русской и мировой литературы, отстаивали принципы реализма и познавательную роль искусства, не признавали дидактику и иллюстративность.

Подчеркивая свою органическую принадлежность к революции, перевальцы тем не менее были против "только внешнего ее авторитета", отвергали оценку литературных явлений с позиций классовых и утверждали духовную свободу художника. Их интересовала не социальная принадлежность писателя, будь он "попутчик" или пролетарий, а только богатство его творческой индивидуальности, художественная форма и стиль. Они выступали против "всяких попыток схематизации человека, против всякого упрощенчества, мертвящей стандартизации" (32; 114). В статьях и книгах ведущих критиков группы А.Воронского, Д.Горбова (постоянного оппонента ЛЕФа и РАПП), А.Лежнева талантливо анализировались многие произведения М.Горького, А.Фадеева, Д.Фурманова, С.Есенина, А.Белого, С.Клычкова, Б.Пильняка.

Идейным и творческим руководителем группы был А.К.Воронский (1884-1943), "универсальный" человек, чей талант "равно проявлялся в литературно-критическом творчестве, в организации журнального дела и в книгоиздании". В заявлении, адресованном ЦК ВКП(б) от 12 марта 1930 года, Воронский так характеризовал свое "содружество": "Писатели "Перевала" ближе к революции, органичнее воспринимают ее. Они не обросли ни договорами "на полное собрание сочинений", ни дачами, ни домами, ни мебелью, ни "славой". За последние годы они много учились и научились. Их успехи в художественном мастерстве очень значительны. Работа их в поисках нового жанра, стиля, динамического образа заслуживает серьезнейшего внимания" (20; 270-286).

Но, несмотря на это, в "Коммунистической академии" в 1930 г. состоялся форменный суд над "Перевалом", а после второго ареста А.К.Воронского (погиб в ГУЛАГе) в 1937г. были репрессированы многие "перевальцы".

Пролеткульт

Ведущее место в литературном процессе послеоктябрьских лет заняла, как говорили тогда, пролетарская литература. В 1918-1920г.г. издавались поддерживаемые правительством журналы "Пламя" (Петроград) и "Творчество" (Москва).

Наиболее активную деятельность в первые годы революции развивали поэты и прозаики Пролеткульта. Оформившись 19 октября 1917 г. (т.е. за неделю до Октябрьской революции), он ставил своей целью развитие творческой самодеятельности пролетариата, создание новой пролетарской культуры. После Октябрьской революции Пролеткульт стал самой массовой и наиболее отвечающей революционным задачам организацией. Он объединял большую армию профессиональных и полупрофессиональных писателей, вышедших главным образом из рабочей среды. Наиболее известны М.Герасимов, А.Гастев, В.Кириллов, В.Александровский, критики В.Плетнев, Вал. Полянский. Почти во всех крупных городах страны существовали отделения Пролеткульта и свои печатные органы: журналы "Пролетарская культура" (Москва), "Грядущее" (Петербург).

Концепция пролетарской культуры с ее утверждением классового, пролетарского начала в идеологии, эстетике, этике оказалось чрезвычайно распространенной в идейно-художественной жизни первых лет революции.

Теоретики Пролеткульта трактовали художественное творчество как "организацию" коллективного опыта людей в виде "живых образов" (32; 26). В их выступлениях преобладали догматические идеи об ущербности всего личного, о превосходстве практической деятельности над духовной. Это была механистическая, абстрактная теория пролетарской культуры, в которой индивидуальность, личность - "я" - подменялась безликим, коллективным "мы" (19; 119). Противопоставляя коллектив личности, всячески умаляя последнюю, А.Гастев предлагал квалифицировать "отдельную пролетарскую единицу" литерами или цифрами. "В дальнейшем эта тенденция,- писал он,- незаметно создает невозможность индивидуального мышления, претворяясь в объективную психологию целого класса с системами психологических включений, выключений, замыканий". Общеизвестно, что именно эти странные "прожекты" дали материал Е.Замятину: в антиутопии "Мы" нет имен, а лишь номера - Д-503, О-90, 1-330.

Пролеткультовцы считали необходимым отказаться от культурного наследства, резко противопоставляли пролетарскую культуру всей предшествующей ("буржуазный язык", "буржуазная литература", по их мнению, должны исчезнуть). Эстетическими принципами, соответствующими психологии рабочего класса, были объявлены "коллективно-трудовая" точка зрения на мир, идея "одухотворенного единства" с машиной ("машинизм"). Привлекая и воспитывая писателей из рабочей среды, пролеткультовцы изолировали их от всех других слоев общества, в том числе от крестьянства и интеллигенции. Так, теоретик Пролеткульта Федор Калинин полагал, что только писатель-рабочий может услышать "шорохи души" пролетариата.

Деятельность Пролеткульта была подвергнута резкой критике В.И.Лениным в письме ЦК РКП(б) "О пролеткультах", и в начале 20-х годов эта организация была ликвидирована в административном порядке. Причину ликвидации Пролеткульта А.В.Луначарский объяснял тем, что Ленин "не хотел создания рядом с партией конкурирующей рабочей организации" (1; 85). Сказалось, очевидно, и резко негативное (еще с 1908 г.) отношение Ленина к махистской философии идеолога и теоретика Пролеткульта А.А.Богданова (1873-1928), который в свою очередь полагал, что "наш марксизм очень опасен, он может служить идейной основой для авантюр и жестоких поражений. Частью же он, в форм ленинизма, уже сыграл эту роль" (9; 89).

В настоящее время возрождается интерес не только к дореволюционным утопическим романам Богданова "Красная звезда", "Инженер Менни", но и к философским взглядам ("эмпириокритицизму"), к созданному в 1913-1917 г.г. двухтомному труду "Всеобщая организационная наука", предвосхитившей идеи кибернетики.

Что же касается деятельности А.А.Богданова в рамках Пролеткульта, то она в современной критике вызывает двойственное отношение. Н.Дикушина видит "трагическое противоречие: яркая сильная личность Богданова, одного из образованнейших людей русской социал-демократии и рожденная им механистическая, абстрактная теория пролетарской культуры", подменяющая индивидуальность "безликим коллективным "мы" (19; 119-120). Для нее именно Богданов и даже его дореволюционные романы - главный объект критики Замятина.

Вл. Воронов, напротив, исходит из слов В.Плетнева: "Между точкой зрения Пролеткульта и Богданова лежит ряд серьезнейших разногласий" и призывает различать Богданова и богдановщину: недооценка личности и преувеличение коллективного начала в новой культуре у Богданова "не имеют ничего общего с вульгарными взглядами многих пролеткультовских руководителей" (8а; 8-9). Очевидно, наследие Богданова еще ждет своего объективного исследования.

"Кузница" и ВАПП

В 1920 г. из Пролеткульта вышла группа поэтов - В.Александровский, Г.Санников, М.Герасимов, В.Казин, С.Обрадович, С.Родов и др. и образовала свою группу "Кузница" (выпускала по 1922 г. журнал "Кузница"). Он фактически стал органом независимого от Пролеткульта Всероссийского Союза пролетарских писателей. Этот Союз был учрежден на I Всероссийском съезде пролетарских писателей в Москве в октябре 1920г. Его ядром стала "Кузница". Начиная со второй половины 1921г., Союз получил название Всероссийская Ассоциация пролетарских писателей (ВАПП). Именно с творчеством входивших в пролетарские организации писателей связана та тенденция в литературе, которая получила потом определение литература социалистического реализма. Многие из них - Ф.Гладков, А.Серафимович и др. - поддерживали связь с М.Горьким или ориентировались на него (Ю.Либединский, Д.Фурманов).

С "Кузницей" - и группой, и журналом - связана деятельность поэтов В.Кириллова, А.Гастева, И.Филиппченко). Сохраняя верность общим теоретическим установкам Пролеткульта, что отражено в "Декларации пролетарских писателей "Кузницы" (32; 50-54), "Кузница" гораздо больше внимания уделяла поэтике; с нею связан определенный этап советской романтической поэзии, в общем-то подкупающей искренностью и силой чувств: "Ее высокий утопизм рожден верой в безграничные возможности свободного человеческого братского человечества" (46; 263).

С наступлением НЭПа некоторые поэты испытали творческий кризис и на первый план (в 1925-1926г.г.) вышли прозаики-реалисты этой группы, авторы известных произведений - Ф.В.Гладков ("Цемент"), Н.Ляшко ("Доменная печь"), А.Новиков-Прибой ("Цусима").

В 1931 г. "Кузница" "растворилась" в Российской ассоциации пролетарских писателей.

Другие группы ВАПП

В 1922 г. образовались группы "Молодая гвардия", "Октябрь", "Рабочая весна", "Вагранка", которые с марта 1923 г. организационно стали входить в Московскую АПП. Лидировала в этом объединении группа "Октябрь" с журналом "На посту", выдвигавшим задачу строительства "своей классовой культуры, а, следовательно, и художественной литературы". С названными группами было связано немало известных советских писателей: с "Молодой гвардией" - комсомольские поэты А.Жаров, М.Светлов, А.Безыменский, М.Голодный, прозаики - М.Колосов и начинающий М.Шолохов. При группе работала студия прозаиков, которой руководил О.Брик, уделявший, как и ОПОЯЗ, внимание литературной технике: сюжету, приемам письма. С "Октябрем" - Д.Фурманов, Ю.Либединский, вначале работавший в редакции альманаха "Молодогвардейцы". О мироощущении писателей, называвших себя пролетарскими (хотя они были выходцами из интеллигенции) можно сказать словами А.Фадеева: "Нас соединяло ощущение нового мира как своего и любовь к нему". С этими писателями в революции пришло новое содержание, поданное с революционных позиций. Для революционной беллетристики типична повесть Ю.Либединского "Неделя". Журнал "На посту" занял резко нигилистическую позицию как по отношению к классическому наследию, так и к современным непролетарским писателям - "попутчикам" - по отношению к которым "напостовцы" нагнетали атмосферу межгрупповой борьбы. (Полемику с такой позицией "напостовцев" вел А.Воронский). Отстаивание пролетарской литературы велось с вульгарно-социологических позиций.

Остроту ситуации тех лет обнажает письмо в ЦК РКП(б), подписанное 36 писателями, среди которых были В.Катаев, Б.Пильняк, С.Клычков, С.Есенин, О.Мандельштам, И.Бабель, М.Волошин, В.Инбер, М.Пришвин, М.Зощенко, Н.Тихонов, А.Толстой, В.Каверин, Вс.Иванов, М.Шагинян и другие. В письме отмечалось: "Мы протестуем против огульных нападок на нас. Тон таких журналов, как "На посту", и их критика, выдаваемые притом ими за мнение РКП в целом, подходят к нашей литературной работе заведомо предвзято и неверно. Мы считаем нужным заявить, что такое отношение к литературе не достойно ни литературы, ни революции и деморализует писательские и читательские массы" (3, 156).

Нужно отметить, что в 20-е годы партийное руководство еще достаточно либерально относилось к наличию в литературе различных организаций, направлений и тенденций. На уже упоминавшемся сове-щании в ЦК РКП(б) 9 мая 1924 года Н.И.Бухарин говорил: "Мы должны во что бы то ни стало лелеять ростки пролетарской литературы, но мы не должны шельмовать крестьянского писателя, мы не должны шельмовать писателя для советской интеллигенции... Группировки здесь могут быть многоразличны, и чем больше их будет, тем лучше. Они могут отличаться в своих оттенках. Партия должна намечать общую линию, но нам нужна все-таки известная свобода движения внутри этих организаций" (3; 174-175).

Следствием данного совещания стало то, что в 1925 году появилась резолюция ЦК РКП(б) "О политике партии в области художественной литературы", и журнал "На посту" был закрыт. В резолюции выдвигался тезис о "свободном соревновании различных группировок и течений ". Но свобода тут же ограничивалась: соревнование должно было проходить на основе пролетарской идеологии. Этим объясняется трагическая судьба крестьянских поэтов.

РАПП

Самой мощной литературной организацией 20-х годов была Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), официально оформившаяся в январе 1925 года в рамках ВАПП. В ассоциацию входили многие крупные писатели: А.Фадеев, А.Серафимович, Ю.Либединский и др. Ее печатным органом стал новый (с апреля 1926 г.) журнал "На литературном посту", он сменил осужденный в подтексте резолюции ЦК журнал "На посту". Бывшие "напостовцы" оказались в "левом меньшинстве", что стало поводом жестокой борьбы внутри ВАПП, а РАПП выдвинула новую, как казалось тогда, идейную и творческую платформу пролетарского литературного движения. Активную роль в жизни РАПП играли А.Фадеев, Ю.Либединский, В.Ставский и критики Л.Авербах, И.Гроссман-Рощин, А.Селивановский, В.Ермилов, Г.Лелевич. Первый Всесоюзный съезд пролетарских писателей (1928) реорганизовал Всероссийскую ассоциацию. Пролетарские ассоциации всех национальных республик были объединены в ВОАПП и во главе этого Всесоюзного объединения стала РАПП. "Именно она была призвана объединить все творческие силы рабочего класса и повести за собою всю литературу, воспитывая также писателей из интеллигенции и крестьян в духе коммунистического мировоззрения и мироощущения" (35; 140). Но РАПП, к сожалению, эти надежды не оправдала и задачи не выполнила, а зачастую действовала в разрез обозначенным в критике задачам, насаждая дух групповщины.

В отличие от Пролеткульта и "Октября" рапповцы призывали к учебе у классиков, особенно у Л.Толстого, в этом проявилась ориентация группы именно на реалистическую традицию. Но в остальном рапповцы не зря аттестовали себя как "неистовых ревнителей пролетарской чистоты" (Ю.Либединский). Это подтверждают известные выступления Ю.Либединского "Художественная платформа РАПП" (1928), А.Фадеева "Долой Шиллера!" (1929). Центральный орган РАПП "На литературном посту" в развязном тоне писал о Горьком, Маяковском, Есенине (что вызвало резкие возражения А.Фадеева); требовал установления гегемонии пролетарских писателей административным путем, посредством передачи им органов печати, вытеснения "попутчиков" из журналов и сборников, хотя пролетарская литература в то время была еще слаба, а среди так называемых "попутчиков" были крупные мастера художественного слова. К концу 20-х г.г. фактически исчезли все непролетарские писательские группы, а попытки реанимировать (1929) всероссийский Союз писателей, объединяющий "попутчиков", или создать Федерацию - Федеральное объединение советских писателей (ФОСП), куда наряду с ВАПП и "Кузницей" вошли ВСП, ВОКП, "Перевал", ЛЕФ, конструктивисты, эффекта не дали.

РАПП унаследовала и даже усилила вульгарно-социологические нигилистические тенденции Пролеткульта. Она заявила о себе не только как о пролетарской писательской организации, но и как о представителе партии в литературе и выступления против своей платформы рассматривала как выступление против партии (20; 270).

Претензии РАПП на лидерство были велики. Они полагали себя создателями лучших творений пролетарского литературного творчества, не хотели видеть, что и вне РАПП развивается литература. Налитпостовцы проводили шумные дискуссии, выдвигая программы-лозунги: "Союзник или враг", "За живого человека", "За одемьянивание поэзии" и др., столь же схоластично обсуждались вопросы творческого метода пролетарской литературы - "диалектического материализма" (то есть того, что получило потом название "социалистический реализм").

Теоретики и критики РАППа объявляли М.Горького "индивидуалистическим певцом городских низов", Маяковского называли буржуазным индивидуалистом. "Попутчики" Л.Леонов, К.Федин, С.Есенин, А.Толстой и др. третировались как буржуазные, а все крестьянские писатели - как мелкобуржуазные. Рапповцы считали, что только рабочие-писатели могут выразить пролетарскую идеологию, но никак не мещанин Горький, дворянин Маяковский, крестьянин Есенин. В 1929 г. РАПП развязала критическую кампанию против Е.Замятина, Б.Пильняка, М.Булгакова, А.Платонова, П.Катаева, А.Веселого и др. Пагубность политики РАПП показана в книге С.Шешукова "Неистовые ревнители" (М., 1984).

На протяжении многих лет РАПП считалась "проводником партийной линии в литературе, причем сама партия поставила эту организацию в исключительное, командное положение. С самого начала своего существования РАПП имела одно принципиальное отличие от своего предшественника - Пролеткульта. Пролеткультовцы боролись за автономию от государства, за полную самостоятельность и независимость от каких бы то ни было властных структур, находились в явной оппозиции к советскому правительству и Наркомпроссу, за что и были разгромлены. Рапповцы учли их печальный опыт и громогласно провозгласили главным принципом своей деятельности строгое следование партийной линии, борьбу за партийность литературы, за внедрение партийной идеологии в массы" (41; 5). И тем не менее РАПП, как было сказано выше, стала беспокоить партийное руководство, предпочитавшее держать бразды правления литературой в своих руках, и постановлением ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года "О перестройке литературно-художественных организаций" Российская ассоциация пролетарских писателей была ликвидирована.

Натерпевшиеся от произвола РАПП (как говорили тогда - "от рапповской дубинки") писатели-попутчики встретили постановление ЦК восторженно, не представляя себе всех последствий дальнейшего "партийного руководства" образованным в 1934 г. Союзом писателей.

Современная критика оценивает данное постановление ЦК однозначно отрицательно, трактуя его как стремление режима административно задушить всякое инакомыслие, как акт насильственный. М.Голубков видит отличительную черту нового периода литературы во "все более и более нарастающем идеологическом и политическом прессинге", направляемом сверху и исходящем непосредственно от партийно-государственного аппарата (15).

Судьба ВОКП

Еще в 1918г. С.Клычков, С.Есенин и П.Орешин, назвав себя инициативной группой крестьянских поэтов и писателей, подали в московский Пролеткульт заявление о необходимости образования крестьянской секции. Всероссийский Союз крестьянских писателей был создан в мае 1921 г. на базе довольно многочисленных кружков писателей-самоучек, зародившихся еще в конце 19 века и связанных с именем И.Сурикова. В уставе Союза ставилась задача всестороннего художественного отражения всех "бытовых, социальных, экономических особенностей" жизни крестьянской массы (32; 89). С 1925 г. он был переименован во Всероссийское объединение (ВОКП). Издавался журнал "Жернов". Но в духе резолюции ЦК РКП(б) от 1925г. платформа ВОКП стала строиться на эклектическом соединении "пролетарской" идеологии и "крестьянских образов". На 1 Всероссийском съезде крестьянских писателей в 1929 г., где выступали Луначарский и Горький, утверждалось: "Нам нужен особый крестьянский писатель, идеологические устремления... которого были бы пролетарскими" (32; 89). Наконец, в 1931 г. ВОКП было переименовано в организацию "пролетарско-колхозных писателей", что соответствовало проводимой в стране политике "раскрестьянивания". А тем временем писатели, действительно выражавшие мировосприятие русского крестьянства - П.Орешин, Н.Клюев, С.Клычков первыми приняли на себя удар репрессий. Был наложен запрет на наследие Есенина. Трагизм судьбы крестьянских писателей можно видеть даже в том, что на сегодняшний день это самое неизученное литературное объединение.

ОБЭРИУ

Идеологический и политический прессинг партийно-государственного аппарата сказался и на трагической судьбе последней по времени создания литературной группы Обэриу, которая на десятилетия была просто-напросто вычеркнута из истории литературы. В нее вошли Д.Хармс, А.Введенский, Н.Заболоцкий, Н.Олейников и др. Название Обэриу, возникшее в конце 1927 г., расшифровывается как Объединение Реального искусства, а на вопрос: "А почему "У"?", следовал шутливый ответ: "А потому, что оканчивается на "У". Даже в этой шутке проявилось отталкивание обэриутов от официального языка.

В начале 1928 г. была написана Декларация, состоящая из четырех глав: 1. Общественное лицо Обэриу, 2. Поэзия обэриутов, 3. На путях к Новому кино, 4. Театр Обэриу. Первые две были написаны Н.Заболоцким (хотя вскоре он отошел от группы). Как заметил наш современник А.Битов, Обэриу питались традиционной для русской классики значимостью слова (5а).

Для поэзии обэриутов характерны алогизм, гротеск, "столкновение смыслов", понимаемые не только как художественные приемы, но и как выражение конфликтности мироуклада, как путь "расширения" реальности, неподвластной законам разума; ломались причинно-следственные связи повествования, создавались "параллельные миры"; стирались границы между живой и неживой природой; разрушались жанровые рамки. Знак и означаемое; текст и метатекст, язык и метаязык также утрачивали свои границы. В драматургии Обэриу ("Елизавета Бам" Д.Хармса, "Елка у Ивановых" А.Введенского) справедливо видят предвосхищение "театра абсурда".

Оригинальны и прозаические произведения примкнувшего к группе бывшего советского акмеиста - К.Вагинова "Козлиная песнь", "Труды и дни Свистонова", "Бомбочада", а также близкого к Вагинову Л.Добычина.

Судьба всех обэриутов трагична: А.Ввведенский и Д.Хармс, признанные лидеры группы - в 1929 г. были арестованы и сосланы в Курск; в 1941 г. - повторный арест и гибель в Гулаге. Н.Олейникова расстреляли в 1938 г., Н.Заболоцкий (1903 - 1958) провел в Гулаге несколько лет. Добычина довели до самоубийства. Но рано оборвалась жизнь и оставшихся на свободе: в начале 30-х г.г. от туберкулеза умерли К.Вагинов и Ю.Владимиров. Б.Левин погиб на фронте.

В русском литературоведении до сих пор нет капитальных обобщающих работ по Обэриу, хотя и появились статьи и научные сборники (40а. 55а). Отметим книгу швейцарского исследователя Ж.-Ф.Жаккара, установившего связь поэтов этой группы с авангардом 10-х - начала 20-х г.г. (24; 19). Таким образом ОБЭРИУ выступает как связующее звено между авангардом и современным постмодернизмом (7; 30-35).

Таким образом, группировки организационно оформляли различные тенденции художественного развития: реалистическую ориентацию "Перевала", своеобразный неоромантизмнеоромантизм "Кузницы" и комсомольских поэтов (С.Кормилов не без основания возражает против определения "романтизм", так как в центре романтизма - личность, а пролетарские поэты опоэтизировали коллективное "мы", но романтизированное изображение коллектива наметилась еще у Горького и, очевидно, можно говорить о какой-то "мутации" романтизма). Пролетарский реализм РАПП, при всех полемических выпадах против Горького, продолжал линию горьковской "Матери"; не случайно в советский период была популярна тема исследования "Традиции Л.Толстого и М.Горького в "Разгроме" А.Фадеева". ЛЕФ, имажинизм в его крайнем выражении, конструктивизм, обэриу представляли литературный авангард. "Серапионовы братья" демонстрировали плюрализм художественных тенденций. Но, разумеется, эти ведущие художественные тенденции были значительно шире отдельных группировок, они прослеживаются и в творчестве многих писателей, которые вообще ни в какие группировки не входили.

Мы охарактеризовали литературные группы, возникшие в крупных культурных центрах - в Москве и Петрограде. Краткую характеристику литературных групп Сибири и Дальнего Востока можно найти в докладе В.Зазубрина, который особо выделял омских имажинистов, дальневосточных футуристов и группу писателей при журнале "Сибирские огни" (25; 168-176). Свои литературные объединения были в национальных республиках, входивших ранее в состав СССР. Особенно много (более 10) было их на Украине, начиная от "Плуга" (1922-1932) и кончая "Политфронтом" (1930-1931). (Перечень групп см.: Литературный энциклопедический словарь.- М., 1987.- С. 455). Примечательны грузинские группы символистов ("Голубые роги") и футуристов ("Левизна"). Во всех республиках и крупных городах России функционировали Ассоциации пролетарских писателей.

Литературные объединения и журналы русского зарубежья

"Исход" большой части русских писателей за рубеж также способствовал возникновению различного рода объединений, тем более, что по этому параметру в 20-е г.г. между двумя ветвями литературы шло своего рода соревнование. В Париже в 1920г. выходил журнал "Грядущая Россия" (1920), связанный с именами М.Алданова, А.Толстого. Долгой была жизнь "Современных записок" (1920-1940) - журнала эсеровского направления, где печаталось старшее поколение эмигрантов. Мережковский и Гиппиус в Париже создали литературно-философское общество "Зеленая лампа" (1926), его президентом стал Г.Иванов. Закату объединения способствовало появление нового журнала "Числа" (1930-1934). "Под тяжестью "Чисел" медленно и явно гаснет "Лампа",- сетовала З.Гиппиус. Вокруг журнала "Новый корень" (1927-1928) сплотились молодые писатели.

Русские литературные центры сложились и в других крупных городах Европы. В Берлине в начале 20-х г.г. были Дом искусств, Клуб писателей, учрежденный высланными из России Н.Бердяевым, С.Франком, Ф.Степуном и М.Осоргиным. Горький издавал в Берлине журнал "Беседа" (1923-1925), где печатались А.Белый, В.Ходасевич, Н.Берберова и др. Там же выходил и литературный альманах "Грани" (1922-1923). "Русский Берлин" - тема многочисленных исследований и изысканий зарубежных славистов (56а; 247-254). В Праге, например, издавались журналы "Воля России" (1922-1932), "Своими путями" (1924-1926). Интересна "география" издания журнала "Русская мысль" - в Софии (1921-1922), в Праге (1922-1924), в Париже (1927). Общая характеристика журналов дана Глебом Струве (52). В книге "Русская литература в изгнании" он называет писательские объединения литературными гнездами, подчеркивая их влияние на развитие литературных талантов.

Литературные объединения создавались писателями-дальневосточниками. В Шанхае - "Понедельник" и "Шатер", а также группы писателей при журналах "Слово", "Новый путь" и др., хотя шанхайские издатели работали в основном на уровне беллетристики. Наиболее значительным был успех харбинского журнала "Рубеж" (1925-1943).

В мае 1928г. в Белграде начало работу Оргбюро Первого съезда русских эмигрантских писателей и журналистов. На его торжественном открытии 25 сентября 1925 г. с рефератом "О значении и задачах съезда" выступил известный в дореволюционной России писатель Василий Немирович-Данченко (брат советского режиссера). На съезде было заслушано 17 докладов по 11 темам, большей частью касавшимся организационных основ литературной жизни. На съезде присутствовали З.Гиппиус, Д.Мережковский, Б.Зайцев, И.Шмелев, А.Куприн, Е.Чириков, П.Струве, А.Бем и др. (Бунин приехать не смог). О значимости каждого из представленных на съезде местных союзов говорит численность делегатов с правом голоса: от Парижа 39, от Берлина - 10, от Праги - 16, от Белграда - 8, от Варшавы - 5. Съезд принял решение основать Зарубежный союз русских писателей и журналистов.

Съезд стал большим событием в жизни Сербии: ему сопутствовали литературные вечера (один из них посвящался 100-летнему юбилею Л.Толстого), встречи с читателями, приемы на уровне королевского двора. В предпоследний день форума состоялась встреча короля Сербии с 14 русскими писателями, награжденными орденами - З.Гиппиус, Д.Мережковским, А.Куприным, Б.Зайцевым и др. "Если считать, что съезд русских писателей и журналистов был созван для того, чтобы привлечь внимание в мире и в особенности в Советском Союзе к русской зарубежной литературе как к новому общественному явлению, то тогда этот съезд своей цели достиг... Известия о съезде распространялись по всему миру" (21; 23). Съезд дал писателям русского зарубежья большую моральную поддержку и стимул творчества. Однако в дальнейшей литературной жизни съезд практического значения не имел и остался единственным форумом, объединившим всю литературную эмиграцию. А опустившийся на границы России "железный занавес" оборвал связи между двумя ветвями русской литераторы, что значительно усугубило нелегкое положение литературы советской, изолировало ее от многих писателей "серебряного века", в том числе и модернистов.

Здесь надо заметить, что в 20-е г.г. русская литература развивалась не только с учетом опыта отечественного модернизма 900-10-х г.г., но и Запада. Набоков, Ремизов за рубежом, Замятин, Олеша, Пильняк, Пастернак, Шкловский, Ахматова в России размышляли об "Улиссе" Джойса. У Бабеля критика находила гротеск, клоунаду, подобные джойсовскому. Известный кинорежиссер Эйзенштейн, по его собственному признанию, "изучил" Джойса, читал о нем лекции в Институте кинематографии (33; 239-243). Но уже в начале 30-х г.г. Вс.Вишневского публично осуждали за его интерес к Джойсу, называли его "формалистическим коммунистом" за призывы изучать Джойса и Дос Пассоса (что не помешало писателю во время зарубежной поездки навестить Джойса и отдать должное его художественным открытиям). Джойс, как и Пруст, стали постоянными мишенями для нападок на писательских собраниях и на Первом съезде писателей - в докладе К.Радека. Во второй половине 30-х г.г Джойса перестали переводить.

Интерес литературной общественности к западному модернизму не ограничивался "Улиссом" и его автором. Горький в 1928г. писал о К.Гамсуне. А.Воронский также пропагандировал произведения К.Гамсуна, М.Пруста, опровергая "наивные выводы" о том, что у таких писателей "нам-де нечего учиться".

Ликвидация литературных групп и дальнейшая судьба социалистического реализма

На рубеже 20-х - 30-х годов в истории русской литературы ХХ века намечается другая эпоха, другой отсчет литературного времени и эстетических ценностей. Апрель 1932 года, когда вышло Постановление ЦК ВКП(б), ликвидировавшее литературные группы и принявшее решение о создании единого Союза советских писателей, стал окончательным рубежом между относительно свободной и уже несвободной литературой. Многие писатели, в том числе и Горький, не без оснований считали, что дух групповщины, насаждаемой РАПП, мешает нормальному развитию литературы. Не осознавая истинных причин, падение всесильной группы, принимая его за торжество справедливости, они считали создание единого творческого союза благом. Однако в отличие от многих, особенно писателей-попутчиков, натерпевшихся от рапповской дубинки, Горький самого Постановления не одобрял и никогда на него не ссылался, видя в его редакции грубое административное вмешательство в дела литературы: "Ликвидировать - жестокое слово",- считал он (41). Поэтому он выражал сочувствие оказавшемуся вдруг в опале Авербаху, и неприязнь по отношению к Фадееву, активно претворяющему решения партии в жизнь.

Истинные причины ликвидации литературных групп, в том числе и всесильной РАПП, понимали и некоторые другие писатели. Известна, например, относящаяся к 1932г. эпиграмма Н.Эрдмана:

По манию восточного сатрапа

Не стало РАППа.

Не радуйся, презренный РАПП,

Ведь жив сатрап.

В подготовке и проведении Первого учредительного съезда советских писателей в августе 1934 г. Горький принял самое деятельное участие. В докладе, открывшем съезд, он говорил о победе социалистической идеологии - основного слагаемого социалистического реализма. В определенной степени это соответствовало истине. Давление господствующей идеологии, мощная пропаганда, твердившая об успехах новостроек (что это достигалось разорением и деклассированием деревни понимали далеко не все), восторг зарубежных гостей делали свое дело. Еще в 1930г. появилась "Соть" попутчика Леонова и "Поднятая целина" М.Шолохова (несмотря на свои давние связи с пролетарскими писателями, вторую половину 20-х г.г. Шолохов провел под знаком "Тихого Дона"). Писатель, знавший всю подноготную коллективизации, тем не менее верил в возможность ее проведения "по-людски". Большинство же не знало, а то и не хотело знать реального положения вещей и устремлялась к "третьей действительности", выдавая желаемое за сущее.

Но победа социалистического реализма, о которой так много говорилось на Первом съезде советских писателей и после него, оказалась пирровой. Наличие в литературе первой трети ХХ в. альтернативных течений и тенденций, литературных групп создавало условие для полнокровного развития социалистической литературы в необходимых связях и взаимодействиях. Ее произведения еще не сводились к агитационной сверхзадаче, еще несли в себе художественную достоверность образов, возможность разных интерпретаций, что обеспечило им прочное место в истории русской литературы и даже в современном читательском восприятии. Так, вопреки распространенному мнению, что "Мать" Горького сейчас невозможно, приведем отзыв нашей современницы, поэтессы И.Кабыш:

"Я с таким удовольствием перечитала! Просто как роман о матери и сыне. А все эти маевки, хождения со знаменами - просто антураж (Кстати, возрождающийся в наши дни - Л.Е.). Я увидела, как эти два человека, которые являются по крови родными, становятся родными, близкими по духу" (26; 193).

А литературовед С.Вайман, трактуя культ материнства как творческий принцип, максимально сближающий автора и героев, в творце "Матери" видит "действительно выдающегося писателя-первопроходца, еще и ныне поражающего эстетической чуткостью, свежестью общего взгляда на человека и человеческие отношения" (8; 30).

То же можно сказать и о соцреализме Маяковского, который, по словам А.Синявского, не мешал ему писать хорошие вещи. И если реализм Горького и его последователей был все-таки реализмом, то творчество Маяковского, с учетом его дооктябрьского творчества, обозначило другой, близкий авангарду тип нового творческого метода (Синявский связывал возможную перспективу соцреализма с авангардом, понимая, что, нельзя, не впадая в пародию, создать положительного героя (в полном соцреалистическом качестве) и наделить его при этом человеческой психологией) (48; 456). С авангардом (с мазохистским его вариантом) сближает соцреализм И.Смирнов (50; 241). Авангардистское начало видит в нем и Б.Гройс (13; 69).

Эволюцию претерпевает и соотнесенность социалистического реализма с романтизмом, декларируемая на Первом съезде советских писателей, особенно в речи А.Жданова. Романтика была признана составной частью соцреализма, что соответствовало и опыту тех лет, начиная с "Матери" А.Горького, романтизирующая революцию. Сама по себе устремленность писателя соцреализма "к звездам" - к идеальному образцу, которому уподобляется действительность - не порок, она могла бы нормально восприниматься в ряду альтернативных принципов изображения человека, но превращенная в непререкаемую догму, стала тормозом искусства.

Однако романтизму, как справедливо заметил Синявский, не хватает обязательности, он попахивает своеволием, субъективизмом, ему присуща ирония. Для советского же искусства все более характерной становится категория долженствования, поэтому, как образно говорил Синявский, "горячий романтический исток мало-помалу иссяк. Река искусства покрылась льдом классицизма. Как искусство более определенное, рациональное, телеологическое, он вытеснил романтизм" (48; 453). Критик видит печать классицизма и в положительном герое, и в строгой иерархии других образов, и в ходульной патетике, полностью исключающей иронию. "По своему герою, содержание, духу социалистический реализм гораздо ближе к русскому XVIII веку, чем к Х1Х... "Осьмнадцатое столетие" родственно нам идеей государственной целесообразности, чувством собственного превосходства, ясным сознанием того, что "с нами Бог!") (48; 447). Не все с этим тезисом сейчас соглашаются, но для понимания тенденции аналогия с классицизмом может пригодиться, ведь соцреализм есть "искусство не сущего, а нормы, выданной за сущее" (54; 117). Сам по себе этот тезис, его реализация в художественном произведении за пределы искусства это произведение не выводит, хотя и не вызывает к нему особого интереса у культурного читателя ХХ века.

Изображая действительность в ее революционном развитии, понимаемом как апологетика революции, социалистическая революция стала интенсивно нарабатывать каноны художественности, в основе которой лежала новая мифология и оппозиции прошлое/настоящее, свой/враг. Они сказывались и в композиции произведения и в типизации образов. Еще в "Чапаеве" Фурманова наметились особые отношения командира и комиссара-коммуниста, обретающие сакральный по отношению к партии смысл. Авторская позиция начинает вытесняться обязательной для всех партийной точкой зрения. В концепции героя, как она складывалась в 30-40-е г.г., стал преобладать нормативизм, навязанный властными структурами: "Было совершено покушение на историческую органику - процесс саморазвития художественной мысли, "естественную" логику творческих исканий" (8; 30). И если соцреализм 900-20-х г.г. - Горького, Фадеева, Леонова, Шолохова - был все-таки реализмом, идеализировал только будущее (на то и существует идеал, справедливо замечает С.Кормилов), то идеализируя настоящее, он превратился в художественно необоснованный нормативизм.

Здесь важно отметить, что порой писатель в таком нормативном образе воссоздавал господствующий в обществе психотип, стереотипы его поведения. Ведь определение каждого художественного метода одновременно фиксирует и соответствующее ему умонастроение (хотя последнее существует и за хронологическими рамками литературного явления).

Сами по себе типичные для советской литературы характеры стали достаточно репрезентативным отражением эпохи тоталитаризма (50; 231-314). В большинстве своем авторы соцреалистических произведений не были способны отрефлексировать абсурдность изображаемой ими реальности, да этого и не предполагала официальная доктрина соцреализма.

Монистическая концепция литературного развития соответствовала тоталитарности политического режима. Социалистический реализм вскоре был объявлен "высшим этапом в художественном развитии человечества". Став, говоря словами Ленина, колесиком и винтиком административной системы, соцреализм сделался неприкасаемым, догмой, ярлыком, обеспечивающим существование или "несуществование" в литературном процессе. Произведения традиционного реализма, если они не содержали видимых отступлений от принятой идеологии, подверстывали к соцреализму, а не реалистические - даже романтическую прозу А.Грина, К.Паустовского рассматривали как явление периферийное, не достойное занимать место в истории литературы. Именно поэтому, чтобы спасти того или иного писателя, оградить его не только от размаха критической дубинки, но и от возможных административных последствий, литературоведы спешили произнести спасительную формулу: имярек является ярким представителем социалистического реализма, подчас даже не задумываясь о смысле сказанного. Такая атмосфера способствовала конъюнктурности, снижению уровня художественности, поскольку главным была не она, а способность быстро откликнуться на очередной партийный документ.

Так, формирование на рубеже 20-30-х г.г. жесткой монистической концепции литературного развития, насильственное устранение художественных альтернатив и эстетического инакомыслия привели, особенно во второй половине 40-х-50-е г.г. к деградации единственного и генерального течения, превратили его в явление нормативное и нежизнеспособное, особенно в сороковых - начале пятидесятых годов. Возрождение советской литературы началось лишь в 60-е г.г., когда вновь возникает необходимая для нормального литературного развития альтернативность художественных течений и тенденций.

Однако в историко-культурном плане социалистический реализм - это большая полоса в литературном развитии России; она представляет теоретический интерес, о чем свидетельствует и зарубежные, и отечественные исследования последних лет.

3.Человек, природа, общество: диалог А. Куприна с Н. Карамзиным в повести «Олеся».

Тема человека и природы всегда была одной из главных в русской литературе. В своих произведениях писатели исследовали стремление человека быть ближе к природе, ее живительным сокам, потому что утрата природной гармонии ведет к ожесточению человеческих взаимоотношений, к очерствению души и полной бездуховности.

Тема «естественного человека» была заявлена впервые французским писателем-просветителем Ж.-Ж. Руссо, который считал, что только вдали от цивилизации, на лоне природы, может сформироваться совершенный человек, не знающий пороков. Эта тема нашла свое поэтическое развитие в повести А. Куприна «Олеся».

В 1897 году писатель служил управляющим имением, где имел возможность наблюдать за простыми людьми, их бытом и нравами. Вероятно, Куприн считал, что именно здесь, среди простого народа, можно найти ту самую изначальную, естественную жизнь, от которой все дальше уходили его современники.

«Полесье… глушь… лоно природы… простые нравы… первобытные натуры…» Так начинается повествование о прекрасной природе здешних мест. Здесь, в деревне, городской «паныч», писатель Иван Тимофеевич, услышал легенду о полесской ведьме Мануйлихе и ее внучке Олесе. В ткань повествования вплетается романтическая история. Прошлое и будущее Олеси окутано тайной. Олеся и Мануйлиха живут на болоте, в убогой избушке, вдали от людей, которые изгнали их из деревни. Таким образом, автор предполагает, что человеческое общество далеко от природного совершенства. Люди злы и грубы. Трагические обстоятельства, заставившие Олесю и Мануйлиху жить вне общества, позволили им сохранить природное естество, подлинные человеческие качества.

Олеся — воплощение эстетического идеала Куприна. Она олицетворение цельной естественной натуры.

Природа наделила ее не только физической, но и духовной, внутренней красотой. Впервые Олеся появляется в повести, бережно держа в руках зябликов, которых она принесла домой, чтобы накормить.

Олеся привлекла главного героя не только своей «оригинальной красотою», но и характером, в котором сочетались властность и нежность, вековая мудрость и детская наивность. Иван Тимофеевич узнает о незаурядных способностях Олеси, которая могла определить судьбу человека, заговорить рану, свалить человека с ног. Этот дар она никогда не использовала во вред людям.

Олеся была неграмотной, но от природы наделенной любознательностью, воображением, правильной речью. Жизнь на лоне природы сформировала в ней эти качества. Город, цивилизация — враждебный мир для Олеси, воплощение человеческих пороков. «Уж я ни за что б не променяла свои леса на ваш город», — говорит она.

Иван Тимофеевич, пришедший из городской цивилизации, сделает Олесю одновременно и счастливой, и несчастной. Он нарушит ее гармоничный мир, привычный уклад жизни и приведет ее к трагедии. Жизнь научила Ивана Тимофеевича контролировать свои душевные порывы. Он знает, что посещение Олесей церкви добром не кончится, но ничего не предпринимает, чтобы избежать трагедии.

Главный герой выглядит слабым, эгоистичным, внутренне несостоятельным человеком. Чистая любовь Олеси ненадолго разбудила душу Ивана Тимофеевича, которая была испорчена обществом.

Как прекрасна и романтична была эта «наивная, очаровательная сказка нашей любви, — вспоминает Иван Тимофеевич, — и до сих пор вместе с прекрасным обликом Олеси живут … в моей душе эти пылающие вечерние зори, эти росистые, благоухающие ландышами и медом, утра, эти жаркие, томные, ленивые июньские дни».

Но сказка не могла длиться вечно. Наступили серые будни, когда надо было принимать окончательное решение.

Мысль жениться на Олесе не раз приходила в голову главному герою: «Одно лишь обстоятельство останавливало и пугало меня: я не смел даже вообразить себе, какова будет Олеся, одетая в модное платье, разговаривать с женами моих сослуживцев…»

Иван Тимофеевич — человек, испорченный цивилизацией, заложник условностей и ложных ценностей того общества, где существует социальное неравенство. Олеся же сохранила в первозданном виде те душевные качества, которые даровала ей природа.

По мнению Куприна, человек может быть прекрасным, если он сохранит и будет развивать дарованные ему природой способности, а не губить их.

Олеся — это чистое золото человеческого естества, это романтическая мечта, надежда на лучшее в человеке.

Дабы сравнить данные произведения вот тебе их анализы(под диалогом имелось ввиду сравнить их)

“Олеся”.

Трагедия двух сердец на опушке леса

"Олеся" - одно из первых крупных произведений автора и, по его же словам, одно из самых любимых. Анализ повести логично начать с предыстории. В 1897 году Александр Куприн служил управляющим имением в Ровенском уезде Волынской губернии. Молодого человека впечатлили красота Полесья и сложные судьбы жителей этого края. На основе увиденного был написан цикл «Полесских рассказов», украшением которого стала повесть «Олеся».

Несмотря на то, что произведение было создано молодым автором, оно привлекает литературоведов сложной проблематикой, глубиной характеров главных героев, удивительными пейзажными зарисовками. По композиции повесть «Олеся» является ретроспективой. Повествование идет от лица рассказчика, который вспоминает события минувших дней.

Интеллигент Иван Тимофеевич приезжает из большого города погостить в глухую деревушку Переброд, что на Волыни. Этот заповедный край ему кажется очень странным. На пороге ХХ век, стремительно развиваются технические и естественные науки, в мире происходят громадные социальные преобразования. А здесь, кажется, что время остановилось. И люди в этом крае верят не только в Бога, но также в леших, чертей, водяных и других потусторонних персонажей. Христианские традиции тесно переплелись в Полесье с языческими. Это первый конфликт в повести: цивилизация и дикая природа живут по совершенно разным законам.

Из их противостояния вытекает и другой конфликт: люди, воспитанные в столь различных условиях не могут быть вместе. Потому Иван Тимофеевич, который олицетворяет мир цивилизации и колдунья Олеся, живущая по законам дикой природы, обречены на расставание.

Близость Ивана и Олеси – кульминация повести. Несмотря на обоюдную искренность чувств, понимание героями любви и долга существенно разнятся. Олеся в сложной ситуации ведет себя гораздо ответственнее. Ее не страшат дальнейшие события, важно только одно, что она любима. Иван Тимофеевич, напротив, слаб и нерешителен. Он в принципе готов жениться на Олесе и забрать ее с собой в город, но толком не представляет как такое возможно. Влюбленный Иван не способен на поступок, поскольку привык в жизни плыть по течению.

Но один в поле не воин. Поэтому даже жертва молодой колдуньи, когда она ради своего избранника решается пойти в церковь, не спасает ситуацию. Красивая, но короткая сказка взаимной любви оканчивается трагически. Олеся с матерью вынуждены бежать из родного дома, спасаясь от гнева суеверных крестьян. В память о ней остается лишь нитка красных кораллов.

История трагической любви интеллигента и колдуньи вдохновила на экранизацию произведения советского режиссера Бориса Ивченко. Главные роли в его картине «Олеся» (1971) сыграли Геннадий Воропаев и Людмила Чурсина. А пятнадцатью годами ранее французский режиссер Андре Мишель по мотивам повести Куприна снял фильм «Колдунья» с Мариной Влади.

“Бедная Лиза”.

По выражению самого Карамзина, повесть «Бедная Лиза» – «сказка весьма незамысловатая». Повествование о судьбе героини начинается с описания Москвы и признания автора в том, что он часто приходит в «опустевший монастырь», где погребена Лиза, и «внимает глухому стону времен, бездною минувшего поглощенных». Данным приемом автор обозначает свое присутствие в повести, показывая, что любое оценочное суждение в тексте – его личное мнение. Сосуществование автора и его героя в одном повествовательном пространстве до Карамзина не было знакомо русской литературе. Заглавие повести построено на соединении собственного имени героини с эпитетом, характеризующим сочувственное отношение к ней повествователя, который при этом постоянно повторяет, что не властен изменить ход событий («Ах! Для чего пишу не роман, а печальную быль?»).

Лиза, вынужденная тяжело работать, чтобы прокормить старушку мать, однажды приходит в Москву с ландышами и встречает на улице молодого человека, который высказывает желание всегда покупать у Лизы ландыши и узнает, где она живет. На следующий день Лиза ждет появления нового знакомого – Эраста, никому не продавая свои ландыши, но он приходит только на следующий день к дому Лизы. На следующий день Эраст говорит Лизе, что любит ее, но просит сохранить их чувства втайне от ее матери. Долгое время «чисты и непорочны были их объятия», и Эрасту «все блестящие забавы большого света» представляются «ничтожными в сравнении с теми удовольствиями, которыми страстная дружба невинной души питала сердце его». Однако вскоре за Лизу сватается сын богатого крестьянина из соседней деревни. Эраст возражает против их свадьбы, и говорит, что, несмотря на разницу между ними, для него в Лизе «важнее всего душа, чувствительная и невинная душа». Их свидания продолжаются, но теперь Эраст «не мог уже доволен быть одними невинными ласками». «Он желал больше, больше и наконец, ничего желать не мог… Платоническая любовь уступила место таким чувствам, которыми он не мог гордиться и которые были для него уже не новы.» Через некоторое время Эраст сообщает Лизе, что его полк отправляется в военный поход. Он прощается, дает матери Лизы денег.

тери Лизы денег. Через два месяца Лиза, придя в Москву, видит Эраста, следует за его каретой до огромного особняка, где Эраст, высвобождаясь из лизиных объятий, говорит, что по-прежнему любит ее, но обстоятельства изменились: в походе он проиграл в карты почти все свое имение, и теперь вынужден жениться на богатой вдове. Эраст дает Лизе сто рублей и просит слугу проводить девушку со двора. Лиза, дойдя до пруда, под сенью тех дубов, которые всего «за несколько недель до того были свидетелями ее восторгов», встречает дочь соседа, отдает ей деньги и просит передать матери со словами, что она любила человека, а он изменил ей. После этого бросается в воду. Дочь соседа зовет на помощь, Лизу вытаскивают, но слишком поздно. Лизу погребли возле пруда, мать Лизы от горя умерла. Эраст до конца жизни «не мог утешиться и почитал себя убийцею». Автор познакомился с ним за год до его смерти, от него и узнал всю историю.

Повесть произвела полный переворот в общественном сознании XVIII века. Карамзин впервые в истории русской прозы обратился к героине, наделенной подчеркнуто обыденными чертами. Его слова «и крестьянки любить умеют» стали крылатыми. Неудивительно, что повесть была очень популярна. В дворянских списках разом появляется множество Эрастов – имя прежде нечастое. Пруд, находившийся под стенами Симонова монастыря (монастырь XIV века, сохранился на территории завода «Динамо» на улице Ленинская слобода, 26), назывался Лисиным прудом, но благодаря повести Карамзина был в народе переименован в Лизин и стал местом постоянного паломничества. По свидетельствам очевидцев, кора деревьев вокруг пруда была изрезана надписями, как серьезными («В струях сих бедная скончала Лиза дни; / Коль ты чувствителен, прохожий, воздохни»), так и сатирическими, враждебными героине и автору («Погибла в сих струях Эрастова невеста. / Топитесь, девушки, в пруду довольно места»).

«Бедная Лиза» стала одной из вершин русского сентименталима. Именно в ней зарождается признанный во всем мире утонченный психологизм русской художественной прозы. Важное значение имело художественное открытие Карамзина – создание особой эмоциональной атмосферы, соответствующей тематике произведения. Картина чистой первой влюбленности нарисована очень трогательно: «Теперь думаю, – говорит Лиза Эрасту, – что без тебя жизнь не жизнь, а грусть и скука. Без глаз твоих темен светлый месяц; без твоего голоса скучен соловей поющий…» Чувственность – высшая ценность сентиментализма – толкает героев в объятья друг к другу, дает им миг счастья. Характерно прорисованы и главные герои: целомудренная, наивная, радостно доверчивая к людям, Лиза представляется прекрасной пастушкой, меньше всего похожей на крестьянку, скорее на милую светскую барышню, воспитанную на сентиментальных романах; Эраст, несмотря на бесчестный поступок, корит себя за него до конца своей жизни.

Помимо сентиментализма, Карамзин дал Росии новое имя. Имя Елисавета переводится как «почитающая Бога». В библейских текстах это имя жены первосвященника Аарона и матери Иоанна Крестителя.

нника Аарона и матери Иоанна Крестителя. Позже появляется литературная героиня Элоиза, подруга Абеляра. После нее имя ассоциативно связывается с любовной темой: историю «благородной девицы» Жюли д'Энтаж, полюбившей своего скромного учителя Сен-Пре, Жан-Жак Руссо называет «Юлия, или Новая Элоиза» (1761). До начала 80-х годов XVIII века имя «Лиза» почти не встречалось в русской литературе. Выбрав для своей героини это имя, Карамзин сломал строгий канон европейской литературы XVII—XVIII веков, в котором образ Лизы, Лизетты был связан прежде всего с комедией и с образом служанки-горничной, которая обычно достаточно легкомысленна и с полуслова понимает все, что связано с любовной интригой. Разрыв между именем и его привычным смыслом означал выход за рамки классицизма, ослаблял связи между именем и его носителем в литературном произведении. Вместо привычной для классицизма связки «имя – поведение» появляется новая: характер – поведение, что стало существенным завоеванием Карамзина на пути к «психологизму» русской прозы.

Многих читателей поразила дерзость автора в стиле изложения. Один из критиков из круга Новикова, в который некогда входил и сам Карамзин,, писал: «Я не знаю, сделал ли господин Карамзин эпоху в истории русского языка: но ежели сделал, так это очень худо». Далее автор этих строк пишет, что в «Бедной Лизе» «худые нравы названы благовоспитанностью»

Фабула «Бедной Лизы» максимально обобщена и сжата. Возможные линии развития лишь намечены, часто текст заменен многоточиями и тире, которые становятся его «значимым минусом». Образ Лизы также лишь намечен, каждая черта ее характера — тема для рассказа, но еще не сам рассказ.

Карамзин одним из первых вводит в русскую литературу противопоставление города и деревни. В мировом фольклоре и мифе герои зачастую способны активно действовать только в отведенном им пространстве и совершенно бессильны за его пределами. В согласии с этой традицией в повести Карамзина деревенский человек — человек природы — оказывается беззащитен, попадая в пространство городское, где действуют законы, отличные от законов естества. Недаром мать Лизы говорит ей: «У меня всегда сердце не на своем месте, когда ты ходишь в город».

Центральной чертой характера Лизы является чувствительность – так определяли главное достоинство повестей Карамзина, подразумевая под этим умение сострадать, обнаруживать в «изгибах сердца» «нежнейшие чувствия», а также способность наслаждаться созерцанием собственных эмоций. Лиза доверяет движениям своего сердца, живет «нежными страстями». В конечном счете именно пылкость и горячность и приводят ее к гибели, но нравственно она оправдана. Последовательно проводимая Карамзиным мысль о том, что для душевно богатого, чувствительного человека совершать добрые поступки естественно, снимает необходимость в нормативной морали.

Многими роман воспринимается как противостояние честности и ветрености, доброты и негативности, бедности и богатства. На самом деле все сложнее: это столкновение характеров: сильного – и привыкшего плыть по течению.

актеров: сильного – и привыкшего плыть по течению. В романе подчеркивается, что Эраст – молодой человек «с изрядным разумом и добрым сердцем, добрым от природы, но слабым и ветреным». Именно Эраст, который с точки зрения лизиного социального слоя является «баловнем судьбы», постоянно скучал и «жаловался на судьбу свою». Эраст представлен эгоистом, которому кажется, что он готов измениться ради новой жизни, но как только ему становится скучно, он, не оглядываясь, меняет жизнь вновь, не задумываясь о судьбе тех, кого бросил. Иными словами, он думает только о собственном удовольствии, и его стремление жить, не обремененному правилами цивилизации, на лоне природы, вызвано лишь чтением идиллических романов и пересыщенностью светской жизнью.

В этом свете, влюбленность в Лизу выступает лишь необходимым дополнением к создаваемой идиллической картине – недаром Эраст называет ее своей пастушкой. Начитавшись романов, в которых «все люди беспечно гуляли по лучам, купались в чистых родниках, целовались, как горлицы, отдыхали под розами и миртами», он решил, что «нашел в Лизе то, что сердце его давно искало». Поэтому же он мечтает, что будет «жить с Лизою, как брат с сестрою, не употреблю во зло любви ее и буду всегда счастлив!", и когда Лиза отдается ему, пресыщенный молодой человек начинает охладевать в своих чувствах.

При этом Эраст, будучи, как подчеркивает автор, «добрым от природы», не может просто так уйти: он пытается найти компромисс со своей совестью, и его решение сводится к откупу. Первый раз он дает денег лизиной маме, когда не хочет больше встречаться с Лизой и уходит в поход с полком; второй раз – когда Лиза находит его в городе и он сообщает ей о своей предстоящей женитьбе.

Повестью «Богатая Лиза» в русской литературе открывается тема «маленького человека», хотя социальный аспект в отношении Лизы и Эраста несколько приглушен.

Повесть вызвала множество откровенных подражаний: 1801г. А.Е.Измайлов «Бедная Маша», И.Свечинский «Обольщённая Генриетта», 1803г. «Несчастная Маргарита». Вместе с этим, тема «Бедной Лизы» прослеживается и во многих произведениях высокой художественной ценности, причем играет в них самые разные роли. Так, Пушкин, переходя к реализму в прозаических произведениях и желая подчеркнуть как свой отказ от сентиментализма, так и его неактуальность для современной ему России, взял сюжет «Бедной Лизы» и превратил «печальную быль» в повесть со счастливым концом «Барышня – крестьянка». Тем не менее, у того же Пушкина в «Пиковой даме» просматривается линия дальнейшей жизни карамзинской Лизы: судьба, которая ожидала бы ее, если бы она не покончила жизнь самоубийством. Отголосок темы сентиментального произведения звучит и в написанном в духе реализма романе «Воскресенье» Л.Т. Толстого. Соблазненная Нехлюдовым Катюша Маслова решает броситься под поезд.

Таким образом, сюжет, существовавший в литературе до и ставший популярным после, был перенесен на русскую почву, приобретя при этом особый национальный колорит и став основой для развития русского сентиметнализма.

сновой для развития русского сентиметнализма. русской психологической, портретной прозы и способствовавший постепенному отходу русской литературы от норм классицизма к более современным литературным течениям.

4. Интертекстуальный анализ рассказа Ивана Бунина «Легкое дыхание».

(мериме Кармен, Пушкин, Державин, Гете, Толстой) Экспозиция рассказа — описание могилы главной героини. Далее следует изложение её истории. Оля Мещерская — благополучная, способная и шаловливая гимназистка, безразличная к наставлениям классной дамы. В пятнадцать лет она была признанной красавицей, имела больше всех поклонников, лучше всех танцевала на балах и бегала на коньках. Ходили слухи, что один из влюблённых в неё гимназистов покушался на самоубийство из-за её ветрености.

В последнюю зиму своей жизни Оля Мещерская «совсем сошла с ума от веселья». Ее поведение заставляет начальницу сделать очередное замечание, упрекнув её, среди прочего, в том, что она одевается и ведёт себя не как девочка, но как женщина. На этом месте Мещерская её перебивает спокойным сообщением, что она — женщина и повинен в этом друг и сосед её отца, брат начальницы Алексей Михайлович Малютин.

Спустя месяц после этого разговора некрасивый казачий офицер застрелил Мещерскую на платформе вокзала среди большой толпы народа. Судебному приставу он объявил, что Мещерская была с ним близка и поклялась быть его женой. В этот день, провожая его на вокзал, она сказала, что никогда не любила его, и предложила прочесть страничку из своего дневника, где описывалось, как её совратил Малютин.

Из дневника следовало, что это случилось, когда Малютин приехал в гости к Мещерским и застал дома одну Олю. Описываются её попытки занять гостя, их прогулка по саду; принадлежащее Малютину сравнение их с Фаустом и Маргаритой. После чая она сделала вид, что нездорова, и прилегла на тахту, а Малютин пересел к ней, сначала целовал ей руку, затем поцеловал в губы. Дальше Мещерская написала, что после того, что случилось потом, она чувствует к Малютину такое отвращение, что не в силах это пережить.

Действие заканчивается на кладбище, куда каждое воскресенье на могилу Оли Мещерской приходит её классная дама, живущая в иллюзорном мире, заменяющем ей реальность. Предметом предыдущих её фантазий был брат, бедный и ничем не примечательный прапорщик, будущность которого ей представлялась блестящей. После гибели брата его место в её сознании занимает Оля Мещерская. Она ходит на её могилу каждый праздник, часами не спускает глаз с дубового креста, вспоминает бледное личико в гробу среди цветов и однажды подслушанные слова, которые Оля говорила своей любимой подруге. Она прочла в одной книге, какая красота должна быть у женщины, — чёрные глаза, чёрные ресницы, длиннее обычного руки, но главное — лёгкое дыхание, и ведь у неё (у Оли) оно есть: «...ты послушай, как я вздыхаю, — ведь правда есть?»

5. Утопическое жизнетворчество Николая Гумилёва.

Николай Степанович Гумилев( 1886-1921)

Расстрелян большевиками. Родился в Крондштате. Отец-моряк, сосед-путешественник. Юношеские годы прошли на Кавказе – романтическое мироощущение. Учился в царско-сельской гимназии. Мировоззрение молодого Гумилева: - увлечение К. Марксом, - увлечение В. Соловьевым и Ницше. Анненский с симпатией относился к Гумилеву. Гумилев открыл Анненского. Наставником молодого Гумилева был Брюсов, отец русского символизма.

Рано прочитал Ницше и был ему обязан любовью к риску и волей и власти. В юности, когда он жил в Париже, попытался организовать журнал «Сириус», несколько номеров вышло. Журнал «Остров» - 3 номера. Журнал «Аполлон» - там публиковались манифесты акмеистов.

В 1918 вернулся в Россию из Франции в то время, когда все бежали.

Тема гумилевского жизнетворчества.

Гумилев был болезненный и непривлекательный. Ахматова вышла за него замуж, когда он превратился в «Лебедя надменного» в 1910. В стихотворении «Баллада» дева луны – Ахматова. Название «Баллада» песенное в этом произведении: повторяющиеся моменты. Размер анапест( трехсложный, с ударением на третий слог). Обращение к анапесту – его имя падает на третий слог. Имя прототипа героини зашифровано. Анна Горенко была в молодости лунатиком.

6. Анализ стихотворения Н. Гумилёва «Баллада» («Пять коней подарил...»). знаменитое стихотворение Николая Гумилёва «Баллада» начинается следующими словами:

(первое четверостишие) Дьявол-даритель здесь традиционен, традиционны и его дары — кони, золотое кольцо с рубином. Кстати, у Гумилёва золото очень часто выполняет именно такую — дьявольскую — функцию (в дальнейшем произойдет перенос свойств вещества на свойства цвета). Итак, получены дары, дающие власть над духами, но нарушение запрета влечет за собой возмездие:

(шестое четверостишие)

Тривиальность балладной схемы особенно хорошо подчеркивают несколько моментов, существенных для дальнейшего понимания развития темы. У «озерников» дьявол — чистое зло, у Гумилёва — зло и познание одновременно. Мотив раскаяния жертвы был исключен, но безжалостность и неумолимость владыки тьмы остались прежними. Атрибуты Люцифера, в частности «черный конь», одинаковы у поэтов, разделенных временем. Но (!) рассказ о подарках Люцифера ведет «мрачный всадник на черном коне». Происходит столкновение: стихотворение повествует о дьяволе, а рассказчик сам сильно напоминает своего героя! Однако в дальнейшем этот прием не нашел развития. Можно предположить, что вызываемый им эффект, а именно ощущение нестабильности, был одной из причин исключения его из арсенала поэта.

Стремление к равновесию везде и во всем наделило творчество Гумилёва одной любопытной чертой: однажды сказанное «да» когда-нибудь порождало «нет». Преграда, поставленная Люцифером перед «мрачным всадником», была разрушена черным конем, конем отчаяния, превращающим повествователя в темную силу и воплощающим в себе магию нового числа — «6».стихотворение оканчивается тем, что лирический герой отдает подаренное Люцифером кольцо это самой деве и Люцифер по факту низвергает его за это во тьму. Конец этот, это лишь извечная, проходящая красной нитью через его творчество, тема о том, что мужчина погибает в женщине. Здесь так же присутствуют встревоженная души поэта, те же зовы к любви недостижимой, те же предчувствия безвременной смерти, та же печаль, переходящая в Отчаянье.

8.Анализ поэмы Александра Блока «Двенадцать».

«Двенадцать» - эпическая поэма, отражающая картины реальности и напоминающая больше калейдоскоп. Сюжет довольно прост: двенадцать красноармейцев, военный патруль, поддерживают порядок в городе во время комендантского часа. Но на самом деле картины-главки, сменяющиеся, как в детском калейдоскопе, складываются в масштабную панораму постреволюционных дней.

Начинается поэма с символического образа ветра – некоей стихии, которая сметает все на своем пути, причем стихия эта всеобъемлющая: «Ветер на всем божьем свете». Несложно угадать в этом очистительном вихре саму революцию, ведь именно ветер разгоняет остатки «старого мира»: «барыньку в каракуле», «расстригу-попа», старушку, напоминающую курицу, и квинтэссенцию всего старого мира – безродного пса, который плетется, поджав хвост.

Новый мир символизируют двенадцать красноармейцев – «апостолы новой веры», как принято их называть. Очень разношерстная компания, надо сказать. Из отдельных деталей складывается пугающий образ: «винтовок черные ремни», «в зубах цигарка», «примят картуз», и как будто апофеоз всему – «на спину б надо бубновый туз». Эта деталь говорит о многом: такой знак явственно указывал на каторжанина, а на каторгу, как известно, ссылали за тяжелые преступления – убийство, грабеж, насилие. Итак, апостолы новой веры имеют темное прошлое, но светлое будущее.

Поэма построена на контрасте: «черный вечер» и «белый снег». Однако ветер как будто стирает границу между этими образами. При этом складывается вполне символическая картина. Именно образы старого мира связаны со светом: «Кругом огни, огни, огни…» А новый мир не только с черными ремнями винтовок, но и черной злобой, кипящей в их сердцах. Эту злобу автор называет «святой», потому что она копилась столетиями, пока господствовало крепостное право – право одних людей измываться над другими.

И в то же время это «грустная злоба». Такую оценку дает уже повествователь – герой-интеллигент, понимающий весь ужас положения, но не имеющий возможности что-либо изменить. Действительно, остается только грустить и скорбеть. Образ повествователя является сквозным. Это он видит ночной заснеженный город, по которому идут двенадцать человек. Это он увидел плакат об Учредительном собрании, и буржуя, и старушку-«курицу», и всех остальных героев старого мира. Это он чувствует настроение освобожденного народа, которому все теперь позволено, который «был никем», но «станет всем»:

Запирайте етажи,

Нынче будут грабежи!

Отмыкайте погреба –

Гуляет нынче голытьба!

На фоне подобного настроения вполне логичным выглядит убийство «толстоморденькой» Катьки, которая «с юнкерьем гулять ходила, с солдатьем теперь пошла». Эта сцена – композиционный центр поэмы. Катька – звено, связующее старый мир и новый в лице Петьки, одного из двенадцати красноармейцев. И теперь, когда Петька из-за ревности к «буржую Ваньке» самолично убивает Катьку, у него развязаны руки для дальнейших преступлений. Ведь «не такое нынче время, чтобы нянчиться с тобой».

Есть ли будущее у тех, кто «вдаль идет державным шагом»? Для кого теперь «свобода без креста», а значит, никаких нравственных запретов больше нет? Ведь идут они «без имени святого». Но в финале поэмы неожиданно возникает образ Иисуса Христа. До сих пор никто не может дать окончательной оценки этому образу в поэме. Ведь для верующих людей появление бога во главе убийц и уголовников выглядит святотатством. Но и расценить появление Христа как попытку освятить революцию тоже невозможно. Что же остается?

Сам Блок записал у себя в дневнике: «К сожалению, Христос». Ведь другого пока нет, а надо другого. Но пока - «в белом венчике из роз впереди Исус Христос». Как символ веры, как мученик, принявший на себя все грехи человечества, которое никак не может добиться жизненной справедливости.9.Анализ стихотворения Н. Гумилёва «Баллада» («Пять коней подарил...»).

10.«Заблудившийся трамвай» Н. Гумилёва в биографическом и литературном контексте (Пушкин, Блок, Ахматова, Мандельштам).

Cтихотворение Гумилева «Заблудившийся трамвай» символизирует социальную действительность, воцарившуюся в России после революции, а также – саму революцию. Лирический герой стихотворения удивляется тому, как, почему он оказался в этом странном трамвае:» Как я вскочил на его подножку, Было загадкою для меня…»

Машина мчится, не соблюдая никаких правил уличного движения, с огромной скоростью, оставляя за собой в воздухе «огненную дорожку» даже «при свете дня». «Мчался он бурей темной, крылатой…» - говорит Гумилев. Какую бурю имеет в виду поэт? Я думаю – революцию, со всем ее хаосом, неразберихой, разрухой. И лирическому герою страшно, он хочет остановить трамвай, выйти из него: «Остановите, вагоновожатый, Остановите сейчас вагон…». Но эта просьба–мольба бесполезна. «Поздно…» - так обрываются надежды лирического героя на возможность вырваться из этой «бури». Далее следуют приметы бури–революции, которая сметала все на своем пути, не щадя никого: «Вывеска… кровью налитые буквы Гласят: «зеленая», - знаю, тут Вместо капусты и вместо брюквы Мертвые головы продают».

Конечно, «приметы» революции – красная кровь, льющаяся рекой, и многочисленные жертвы – доведены до крайней степени абсурда. «Мертвые головы» здесь продают так, будто это «капуста» и «брюква», овощи, употребляемые нами в пищу. Но определенный смысл, безусловно, в этом сравнении есть: в эпоху социальных катаклизмов и государственных переворотов смерть человека воспринимается как вполне обычное, рядовое явление. Так, во время революции гибель человека была мотивирована: он либо погибал за правое дело, либо умирал как враг революции.

Но вот лирический герой, невольный пассажир странного, заблудившегося трамвая, вдруг увидел впереди себя «забор дощатый», «дом в три окна и серый газон…» и вновь стал умолять «вагоновожатого» «остановить» страшный бег трамвая. При виде дома сердце героя забилось быстрее. Чем же так дорог ему этот дом за «забором дощатым»? А вот в следующих строках – отгадка: «Машенька, ты здесь жила и пела, Мне, жениху, ковер ткала, Где же теперь твой голос и тело, Может ли быть, что ты умерла?

«Может ли быть, что ты умерла!» – восклицает лирический герой, отказываясь верить в то, что это, до боли ему знакомое и родное, погибло в «буре».

Герою стихотворения дорого и близко культурное наследие, веками создаваемое предками: «Исакий в вышине» (Исаакиевский собор), памятник всаднику на коне (памятник Петру I). Поэтому горько звучат следующие строки: «Верной твердынею православья Врезан Исакий в вышине, Там отслужу молебен о здоровье Машеньки и панихиду по мне» .Несмотря на революционную бурю, жестокость, кровь, несмотря на страшный запрет верить в Бога и молиться ему, лирический герой «Заблудившегося трамвая» остался верен «православию». А вот по себе герой закажет «панихиду». Ведь умерло все, в чем была его жизнь, - дом, двор, люди, страна: «И все же навеки сердце угрюмо, И трудно дышать, и больно жить… Машенька, я никогда не думал, Что можно так любить и грустить». «Трудно» лирическому герою в новой России, «больно жить…» А ведь раньше он даже не догадывался, насколько «любит» все это – родное, исконно русское: «Где я? Так томно и так тревожно Сердце мое стучит в ответ: «Видишь вокзал, на котором можно В Индию Духа купить билет?»

«В Индию Духа» - символ столь желанного и столь недосягаемого гармоничного мира – билет уже не купить.

БИОГРАФИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ: Итак, по Н. Гумилёву, человеческая личность проживает множество жизней и, соответственно, "меняет" множество душ. <...> Личность в гумилёвской интерпретации - это некое "сверх-я", Разумеется, поэт не отрицает распада человеческого тела после смерти.

трамвай похож на любой самый обыкновенный вагон на рельсах. При таком понимании "звоны лютни" и "дальние громы" - это поэтическое описание обычных звуков, сопровождающих передвижение трамвая, а "огненная дорожка" - лишь электрическая искра, однако сам жанр видения и все дальнейшее действие заставляют обнаружить в этом описании нечто принципиально иное. Перед нами - мистический трамвай, и "звоны лютни" и "дальние громы", и "огненная дорожка" приобретают в данном контексте особый смысл. Попадая внутрь трамвая, источающего громы и огонь, лирический герой сознательно идет навстречу опасному и неведомому. Все это вполне соответствует жанру баллады, в котором написано стихотворение. Итак, визионер становится свидетелем казни своего прежнего "я". Зная дальнейшую судьбу поэта, можно только удивляться, сколь ясно он предощущал собственную гибель. Налицо предсказание будущего через прошлое. Ахматова писала: "Гумилев — поэт еще не прочитанный. Визионер и пророк. Он предсказал свою смерть с подробностями вплоть до осенней травы"

В стихотворении "Заблудившийся трамвай" Машенька, несмотря на то, что она нисколько не похожа на Ахматову, играет ту же роль. Она ничему специально не учит, но в ее мире любовь лирического героя к России и вера в Бога становятся естественными и необходимыми.

Показательно для характеристики лирического героя и появление Медного Всадника.

У Пушкина Всадник не случайно скачет с грохотом и тяжелым звоном. Он несет в себе огромную тяжесть, он способен сокрушить на своем пути все. И совершенно иное у Гумилева: «И сразу ветер знакомый и сладкий, И за мостом летит на меня Всадника длань в железной перчатке И два копыта его коня».

Никакого грохота. Никакой тяжести. Всадник — летит. Так же летит, как "летел трамвай" в начале стихотворения. Всадник (как и трамвай, проскакивающий сквозь рощу пальм, страны и континенты) — не имеет веса. Он совершенно беззвучно летит на визионера, но это не страшно, а радостно.

головы срезают беззвучно, всадник летит беззвучно, я все обращения лирического героя к вагоновожатому и к Машеньке остаются без ответа. Визионера окружает полная немота

Поэт смешивает художественные принципы символизма и акмеизма в поисках какого-то нового символистско-акмеистического синтеза.

11 8.Ранняя лирика Анны Ахматовой («Над водой», «Песня последней встречи»).

«Над водой» - темпоральная организация. В первой строфе настоящее время, вторая: прошедшее, третья – будущее. Название стих-я предполагает осуществление действия: будущее время становится настоящим. Сюжет не нов. Два произведения: 1. Бедная Лиза (в сборнике «Вечер» есть еще стих-я, где герой обращается к героине и называет ее бедной). 2. Отсылка к неоконченной пьесе Пушкина «Русалка» (девушка была дочерью мельника – «о, глубокая вода в мельничном пруду»). 3. Стих-е Гумилева «Русалка», посвященное А.Горенко. Русалка Гумил. Также состоит из 3 строф в 6 строках, 2 рифмы. Ахматова будет заимствовать форму стих-ий у Гумилева.

«Песня последней встречи». Стихотворение написано в 1911 году, то есть это произведение ранней лирики Ахматовой, вошедшее в ее первый поэтический сборник «Вечер». Драматизм темы ощущается уже в самом названии стихотворения: встреча «последняя». Сюжетом поэтического повествования служит движение мысли и чувства лирической героини, характер которой проявляется уже с первых строк стихотворения. Используя прием контраста (антитезы), поэтесса тем самым подчеркивает горделивость натуры героини: Так беспомощно грудь холодела, Но шаги мои были легки. Однако душевное состояние лирической героини Ахматова передает с помощью своего приема «говорящей детали»: Я на правую руку надела Перчатку с левой руки. Душевному состоянию героини созвучна «одушевленная» природа (или это созвучие только кажущееся ей?). Таким образом, в стихотворении мотив разлуки переплетается с мотивом смерти, беспощадного рока. Героине, от того, что она оказывается не единственной жертвой «переменчивой, злой судьбы», на мгновение как будто становится легче, и она с нежностью произносит: «Милый, милый! » И этот «шепот осенний» лирическая героиня принимает за «песню последней встречи». А «темный дом», на который она бросает прощальный взгляд, видится нам немым свидетелем ушедшей любви. Горящие в спальне свечи не рассеивают этой темноты, потому что горят теперь «равнодушно-желтым» огнем, желтый цвет разлуки венчает эту короткую лирическую исповедь. Настроение безысходной, давящей грусти создается прежде всего на лексическом уровне: «грудь холодела»,«шепот осенний», «умри», «унылой … злой судьбой», «последней встречи», «темный дом», «равнодушно-желтым огнем». На фонетическом уровне на протяжении всего текста поэтического повествования слышится ассонирующий звук «у», усиливающий ощущения уныния, печали. Мотив утраты подчеркивается и тем, что в стихотворении все глаголы используются исключительно в прошедшем времени. Оттенок задушевности, доверительности придает интонации и выбранный поэтессой стихотворный размер анапест, известный своей «певучестью». А ритмический сбой в последней строке первой строфы («Перчатку с левой руки»), думается, далеко не случаен: он подчеркивает душевное смятение лирической героини.

Анализ поэмы Анны Ахматовой «У самого моря».

Название было заимствовано у Пушкина «Золотая рыбка». Ее поэма – это воспоминание о детстве, которое проходило на берегах черного моря. Написана белым стихом, лишена рифмы. Аллюзия задает определенный эмоциональный настрой. Произведение с трагическим финалом, для героини и та, и другая поэмы заканчиваются трагедией. Город Херсанес. Ахматова называла себя «я последняя херсанидка». С. Короленко пишет с 325г в др и роскош. Греч. Город. В нем крестились Владимир с женой Анной. 1. Этот город раннехристианский. 2. С этого города началось крещение Руси. Корсун – древнее название Херсонеса. Херсанес находится на территории современного Севастополя. «Я собирала французские пули, как собирают грибы и чернику…» дед Ах. Был героем Крымской войны. В облике мальчика отразился Николай Гумилев: «мускатные белые розы» белые розы – любимые цветы Н.Гумилева. Героиня встречается с цыганкой и она делает ей предсказание. «Ассоль и капитан Грей» А.Грина, Грин позаимствовал сюжет у Ах, но меняется конец- он счастливый. У Ах. Принц приплыл, но финал трагический. «В нижней церкви служили молитвы о моряках уплывающих в море» - реминисценция Блоковского «Девушка пела в церковном хоре». Блок пишет о всех кораблях, ушедших в море, Ах. О моряках, уходящих в море, смысл одинаков и одинаковое кол-во слогов. Интересен образ сестры главной героини. Она парализована, сестра Лена – художественный вымысел. Сестра – двойник и антипод главной героини, двойник – по внешности, антипод – по сути. В поэме начинается конфликт 2 начал: 1. Языческого (цыганка, «я отдала цыганке цепочку и золотой нательный крестик») 2. Христианский (упоминание о пасхе). 4 части + идея воскресенья в ф инале напоминает о Евангилие. Героиня придумывает песню (пробуждение творческого дара). Появляется царевич (яхта разбилась, моряк тело капитана вынес на руках). Сюжет напоминает мифологию о сиренах, которые пением привлекали моряков.Ах. обращается к древнегреч мифологии напрямую и скрыто. Гумилев «корабль». Героиня звала этот корабль и не разбился. Героиня сравнивается с ласточкой и в поэме Ах. Первы биограф Ах. Говорит, что Гумилев является прототипом и сероглазого мальчика и царевича, который умирает. Во многих стихах Ах., Гумилев умирает. У Ах. Тревога за жизнь Гумилева до 1914 г. Герои-мужчины в этой поэме – двойники: у них один прототип. Симметрия в системе персонажей: сестра-героиня, сероглазый мальчик – царевич.

12 9.Анализ поэмы Анны Ахматовой «У самого моря».

Историю создания своей первой поэмы "У самого моря"1 рассказывала сама Анна Ахматова.

В набросках воспоминаний2 она связывала начальные строки поэмы с впечатлением, произведенным стихотворением Блока "Венеция" (из цикла "Итальянские стихи"3. Ахматова читала: "С ней уходил я в море / С ней покидал я берег..." и писала: "Бухты изрезали низкий берег, / Все паруса убежали в море..."

Она описывает черноморское побережье, за которым угадываются средиземноморские и южные берега Италии. Живые впечатления Ахматовой об Италии, после поездки туда в 1912 г., стали для нее "сновидением, которое помнишь всю жизнь".

Для того, чтобы подчеркнуть связь между русским поэтом и моей страной, я выбрала это произведение как объект анализа сходства и различия между "я" биографическим и "я" лирическим у Анны Ахматовой.

В этом сообщении я попытаюсь показать, какую содержательность в поэтическом контексте приобретают нейтральные личные местоимения первого лица.

Целью анализа является попытка уловить одну (среди многих) характерную черту поэтики Ахматовой, (оставляем за пределами анализа личное послание автора своему читателю).

Анализ словесной ткани4 позволяет увидеть, какую трансформацию претерпевает слово в системе художественной речи, в частности, в поэтическом тексте.

В своих трудах академик Виноградов утверждает необходимость изучения словесно-художественного произведения как такового, независимо от личности и биографической судьбы автора: языковед должен увидеть замысел в результате тщательного анализа самой словесной ткани литературного произведения5. Русские формалисты начала века заявляли, что любое внелитературное - идеологическое, социологическое, психологическое и биографическое - суждение исключается. Аналогично выражал свое мнение итальянский философ Бенедетто Кроче формулой "эстетический факт - это форма, только форма".

Однако для раскрытия содержательной глубины поэтического произведения необходимо найти адекватный синтез литературоведческого, лингвистического и личностного подхода, так как не учитывать личности поэта в лирике невозможно. Образ автора создает стилевое единство художественного произведения - и это особенно видно на примере поэзии Анны Ахматовой, где лирическое "я" и личность поэта так часто совпадают и определяют индивидуально-поэтический стиль.

Структура поэмы "У самого моря" следующая. Поэма состоит из четырех частей, соответствующих временам года. В первой главе описываются яркое лето, свободная молодая девушка, ее встречи с сероглазым мальчиком (Царевичем); во второй главе яркое солнце становится дымным, сухие ветры дуют с востока (осень? зима?) и героиней овладевает тревога. В начале третьей главы наступает весна со своими красками, и героиня ждет своего Царевича. В четвертой, финальной части поэмы снова лето, но тревожное, невеселое лето.

В поэме, как и в стихотворениях из цикла "Четки" и "Белая стая", присутствуют все мотивы, типичные для молодой Ахматовой: "песня, молитва и любовь"6.

Эйхенбаум в своей книге об Анне Ахматовой писал: "Ее поэма "У самого моря" (1915 года) - скорее свод ранней лирики, чем самостоятельный эпос. Недаром здесь повторяется целый ряд слов и стилистических деталей, знакомых нам по лирическим стихам "Вечера" и "Четок". Но кажется, что ее ожидает переход к более крупной форме"7. Поэма написана белыми стихами, и Анна Ахматова часто утверждала: "Белые стихи писать труднее, чем в рифму".

По содержанию поэма "У самого моря" - своего рода сказка, хотя в ней нет прямых связей с традиционными сказками. Мир поэмы не перенаселен - авторское "я" является главным персонажем, доминирует во всей поэме.

Местоимения - второстепенный лексический ряд, но в поэтическом контексте они приобретают особую содержательность, хотя и относятся к тому слою лексики, который принадлежит к нейтральному фону речи. Они функционируют с равным успехом в любом стиле от поэтического до разговорного. Тамара Сильман в своей статье пишет: "Местоимения являются существеннейшим смысловым звеном лирического жанра, рисующего взаимоотношения между лирическим "я" и миром в обобщенном плане"8. Особенно это чувствуется в поэтических произведениях, где действующее лицо или субъект переживания - сам поэт. Происходит некое приравнивание автора, т.е. поэта, который находится вне текста (эмпирическое я) и главного действующего лица, находящегося внутри текста (лирическое я). Отсюда вытекает, что лирический герой как бы выражает сознание автора.

Поэзия Ахматовой, особенно периода, описанного в поэме, характеризуется некоторыми ее критиками как "интимный дневник", по которому можно узнать подробности личной жизни автора и где явственно ощущаются автобиографические черты. Стихи Ахматовой выглядят как записи о только что пережитых событиях и испытанных чувствах и создают впечатление, что перед нами автобиография. Однако, как известно, Эйхенбаум, Виноградов и другие исследователи в своих статьях предостерегают от таких поспешных выводов.

Анализ поэмы "У самого моря" явно демонстрирует, что "...автобиографические намеки, попадая в поэзию, перестают быть личными и тем дальше отстоят от реальной душевной жизни, чем ближе ее касаются. Придать стихотворениям конкретно-биографический и сюжетный характер - это художественный прием, контрастирующий с абстрактной лирикой символистов... Лицо поэта в поэзии - маска, чем меньше на нем грима, тем резче ощущение контраста. Получается особый, несколько жуткий, похожий на разрушение сценической иллюзии, прием"9.

Постоянные переплетения между лирической героиней и автором поэмы рождают множество ассоциаций, формируя индивидуальный стиль поэта: по словам Эйхенбаума, "героиня Ахматовой, объединяющая собой всю цепь событий, сцен и ощущений, есть воплощенный "оксюморон". Лирический сюжет, в центре которого она стоит, движется антитезами, парадоксами, ускользает от психологических формулировок, отстраняется невязкой душевных состояний. Образ делается загадочным, беспокоящим - двоится и множится. Трогательное и возвышенное оказывается рядом с жутким, земным, простота - со сложностью, искренность - с хитростью и кокетством, доброта - с гневом, монашеское смирение - со страстью и ревностью"10.

Поэма открывается художественной картиной спокойного моря11 на берегу которого ахматовская героиня начинает рассказывать свою историю, давая точное описание вещей, которые становятся реальными, видимыми. Обратим внимание на местоимения: в 16-ти начальных стихах "я" появляется 2 раза:

А я сушила соленую косу.

А я была дерзкой, злой и веселой...

Пять раз "я" отсутствует, хотя действие глагола явно относится к лирическому субъекту, который тем не менее остается безымянным.

Связывание этого лирического "я" (выраженного или нет) с автором вне текста можно увидеть в стихе

И мне монах у ворот Херсонеса

Говорил...

Анна Горенко (еще не Ахматова) проводила лето недалеко от этого античного города на Черном море и до старости лет называла себя "последней херсонидкой". В 1965 г. писала: "Каждое лето я проводила под Севастополем, на берегу Стрелецкой бухты, и там подружилась с морем. Самое сильное впечатление этих лет - древний Херсонес, около которого мы жили"12.

И еще строчка: "И уплывала далеко в море..." - именно как в детстве, когда она любила "плавать как щука".

Двадцатичетырехлетняя поэтесса еще во власти воспоминаний, юношеской мечты, грез и сказок весны своей жизни. Здесь можно говорить о единстве времени жития и времени писания. Героиня раскрывает себя, представляется неизвестному собеседнику множеством деталей:

... я была дерзкой, злой и веселой

И вовсе не знала, что это - счастье.

В лесок зарывала желтое платье.

Чтоб ветер не сдул, не унес бродяга,

И уплывала далеко в море,

На темных, теплых волнах лежала.

Имени героини не указано, но образ очень четко и эффектно создает атмосферу дальнейших событий.

Совпадения авторского "я" с лирическим, как было отмечено, можно найти в следующих стихах:

Знали соседи - я чую воду,

И, если рыли новый колодец,

Звали меня, чтоб нашла я место

И люди напрасно не трудились.

(Ее внутренняя связь со стихией воды - вполне биографична: она родилась у моря, жила на море и, по ее словам, "подружилась с морем, с водой").

Как стало для нее обычным в дальнейшем, Ахматова превращает героиню в пророчицу, в колдунью. Позже, в 1943 г., она причислит себя к колдуньям в стихотворении "Хозяйка" из цикла "Новоселье"13:

В этой горнице колдунья

До меня жила одна:

...

Я сама... Но, впрочем, даром

Тайн не выдаю своих.

и еще

Мне ведомы начала и концы,

И жизнь после конца, и что-то,

О чем теперь не надо вспоминать.

Внезапно во взволнованной разговорной речи раскрывается центральный мотив поэмы, развертывается сюжет, который принимает форму воображаемого монолога: "Когда я стану царицей..." Подразумевается, что это ответ на речь другого или разговор с самой собой - с "образом музы" Гумилева: то жестокой безучастной и далекой царицы, то зеленой обольстительной и как будто бы близкой колдуньи и ведьмы14.

Строки: "Я собирала французские пули... / И приносила домой в подоле / Осколки ржавые бомб тяжелых" придают стихам колорит эпохи молодости Ахматовой, когда Крымская война 50-ых годов XIX века еще была жива в памяти народа и в реальной жизни Ахматовой.

Юношеская свежесть чувств неотделима от автобиографизма. Героиня выражает уже не мечты, а конкретные желания:

"Чтобы бухты мои охраняли

До самого Фиолента".

А вечером перед кроватью

Молилась темной иконке,

Чтоб град не побил черешен,

Чтоб крупная рыба ловилась

И чтобы хитрый бродяга

Не заметил желтого платья.

Монолог героини, плавный и естественный по своей форме, продолжается:

Я с рыбаками дружбу водила...

... с ними сидела.

Про море слушала,запоминала,

Каждому слову тайно веря.

Море пересекает всю поэму, и лирическое "я" героини наблюдает за ним, ласкает его глазами, оставляя его всегда в центре этого волшебного мира: она видит бухты, низкий берег, паруса, зеленую рыбу и белую морскую чайку.

Появившийся сероглазый высокий мальчик, который принес ей белые розы, становится другим центральным персонажем поэмы, вернее, - "образом любви". Ему чужда какая-либо активность, он "только влюбился" и хочет на ней жениться, когда будет взрослым.

Диалог между ними продолжается с непопадающими в тон репликами, как будто бы герои не слышат один другого: игра местоимений очень разнообразна: я-ты (она ему), я-ты (он-ей).

"Глупый! -

Я спросила. - Что ты - царевич?"

"Я хочу на тебе жениться, -

Он сказал - скоро стану взрослым

И поеду с тобой на север..."

Заплакал высокий мальчик,

Оттого что я не хотела,

Ни роз, ни ехать на север.

"Тайная боль разлуки" вводит в последнее семнадцатистишье первой части поэмы все черты фабулы: горе героини, стон белой чайки, мертвый фон пейзажа:

Ушел не простившись мальчик,

Унес мускатные розы,

И я его отпустила,

Не сказала: "Побудь со мною".

Далее картина меняется, ведет к заключению с казалось бы неожиданными драматическими намеками, слова, относящиеся к лирическому субъекту, звучат уже безрадостно:

Я отдала цыганке цепочку...

...я разлюбила

Все мои бухты и пещеры;...

Крабов на ужин не приносила,...

В комнаты я входить не любила.

Происходит семантическое движение от местоимения первого лица (их только два в тридцати шести стихах) к инклузивному "мы".

Боже, мы мудро царствовать будем,

Строить над морем большие церкви

И маяки высокие строить.

Будем беречь мы воду и землю,

Мы никого обижать не станем.

Интонации и колорит в поэме достигают своих трагических вершин. Но неожиданно внешние формы повествовательного сказа вновь возвращаются. Открывается иной эмоциональный фон.

Ласточки в гнезда свои вернулись,

И сделалась красной земля от маков.

И весело стало опять на взморье...

... И я совсем перестала бояться,

Что новая доля минет.

Местоимения первого лица все реже появляются, речь касается посторонних фигур, не играющих никакой роли: героиня, ждавшая своего царевича, уже предчувствует, что он не вернется к ней.

Тихо пошла я вдоль бухты к мысу,

К черным, разломанным, острым скалам.

Плавный рассказ принимает форму диалога с самой собою, речи в себе и для себя, сгущение мысли достигается сплошной предикативностью, передавая внутреннее видение поэта, непосредственное восприятие:

И повторяла новую песню.

Знала я: с кем бы царевич ни был,

Слышит он голос мой,... -

Переходя далее, в полузабытье, от личного "я" к притяжательным местоимениям первого и второго лица, как бы отдаляя трагический конец.

...Передо мною,...

Как меня маленькую учили,

Чтобы мне...

Чтоб в нашем доме...

...и сердце мое застыло...

Но трагический конец неизбежен: лирический субъект присутствует лишь как далекий голос и выражает свое уныние:

В сумерки я домой вернулась.

В комнате темной было тихо.

...

Слышала я - над царевичем пели:

"Христос воскресе из мертвых", -

И несказанным светом сияла

Круглая церковь.

Эпилог поэмы непосредственно выражает внутреннее переживание лирической героини, воспоминания о недавно пережитых событиях, которые, по всей вероятности, относятся к самой жизни поэта: "У поэта существуют тайные отношения со всем, что он когда-то сочинил, и они часто противоречат тому, что думает о том или ином стихотворении читатель"15.

В стихах Анны Ахматовой обобщенный лирический субъект приобретает черты героини романа. На разных этапах жизни Ахматовой лирические субъекты менялись, так как менялись обстоятельства жизни. Иногда лирический субъект присутствовал только как голос воспоминания, иногда даже не появляясь в тексте как "я", выражал отчаяние и страх перед жизнью, перед любовью. Но все-таки можно выявить множество точек соприкосновения между лирическим "я" и личностью Анны Ахматовой.

Поэт, в диалоге с собой, в воспоминании о своем жизненном опыте может раскрыть тайны своего знания о мире, свой внутренний мир, свою личность, свое "я".

В заключение заметим, что и ранние стихотворения Ахматовой кажутся записями о только что пережитых событиях и испытанных чувствах, так как в них сказывается ее излюбленный литературный прием - непосредственное обращение к первоисточникам собственных переживаний и чувств.

Поэт - универсален. Истинный поэт присутствует в своих стихах как субъект повествования и одновременно как объект этого же повествования. Полностью это качество было присуще Анне Ахматовой.

13 10. Анализ стихотворения Анны Ахматовой «Я с тобой, мой ангел, не лукавил...».

Я с тобой, мой ангел, не лукавил - Ахматова А.

Я с тобой, мой ангел, не лукавил,

Как же вышло, что тебя оставил

За себя заложницей в неволе

Всей земной непоправимой боли?

Под мостами полыньи дымятся,

Над кострами искры золотятся,

Грузный ветер окаянно воет,

И шальная пуля за Невою

Ищет сердце бедное твое.

И одна в дому оледенелом.

Белая лежишь в сиянье белом.

Славя имя горькое мое

Анна Андреевна Ахматова известна и любима, прежде всего, как лирический поэт, равный среди равных в ряду блистательных талантов Серебряного века. В большей и лучшей части своего творчества Ахматова шла от жизни и к жизни, к ее истинной сути.

Творчество поэтессы неоднородно. Особое место в ее лирике занимает тема любви. Любовь Ахматовой необыкновенна, сколько в ней чувства и красоты! Сколько в ней пережитого, откровенного и чистого!

Лирику Ахматовой отличает особый взгляд на, казалось бы, обычные вещи. Мелкие, незначительные детали в ее стихах приобретают новый смысл.

Это стихотворение было написано в 1909 году. Любовь – это всегда откровение, размышление, крик души, без тени пафоса и показных эмоций. Чувства лирической героини понятны каждой женщине. Чаще всего показывается в любовной поэзии сильный и сдержанный внешне человек, его эмоции скрыты за размышлениями и яркими деталями. Пейзаж также передает внутреннее состояние поэтессы.

Стихотворение «Я слышу иволги всегда печальный голос…» - воспоминание об утраченном счастье. А тончайшее восприятие природы неотделимо от печали и сосредоточенности одиночества. Пейзаж стихотворения психологичен. Он помогает читателю увидеть и почувствовать счастье лирической героини, которое прошло, но осталось в памяти.

Любовная лирика Анны Ахматовой подобна русскому роману 19 века, ибо в ней сосредоточены чувство стыдливости, гордости, желания, силы внутреннего мира, которые невозможно представить без каких-то пейзажных зарисовок.

Для того чтобы проникнуться чувствами, испытываемыми лирической героиней, совсем необязательно знать все, что было в ее жизни. Часто Ахматова описывала лишь небольшой фрагмент происходящего, а читатель должен сам додумать сюжет, становясь невольным свидетелем чьего-либо разговора. В других стихах показывается лирический герой, который изливает свою душу.

Таким образом, можно говорить о том, что любовь – это не только блаженство, но и страдание, и отсутствие покоя. Психологизм – основная составляющая лирики Ахматовой. Все творчество поэтессы – это огромный лирический роман, состоящий из многих историй любви. Обычно ее стихи – начало драмы или его кульминация.

Ахматова обладала удивительным стремлением познать внутренний мир человека. Психологическая убедительность ее произведений достигается, на мой взгляд, за счет деталей:

Стихотворения Ахматовой чаще всего бессюжетны, они основаны на переживаниях и чувствах. На мой взгляд, лирика поэтессы напоминает немое кино, где огромную роль играют ближний и задний планы и детали, которые создают определенную картину.

14 11.Общая характеристика историко-литературного процесса 1920-1940-х годов.

Октябрьский переворот призвал литературу на службу революции. На этот призыв откликнулись немногие. Большинство литераторов выступило с разоблачением большевистского заговора, направленного против русского народа. Таким образом, ведущим жанром в начале периода была публицистика. Она выдвигала вопросы, которые сохранили свою актуальность на протяжении всей истории развития русской литературы ХХ века. Это взаимоотношения революции и человечности, политики и нравственности, проблема кризиса традиционного гуманизма и рождение «нового человека», проблема технической цивилизации и будущего, судьба культуры в эпоху революционной ломки, проблема народного характера, проблема ограничения и подавления личности в новых условиях и т.д. После революции 1917 года по всей стране появилось множество различных литературных групп. Большую роль в литературной жизни сыграл Петроградский Дом искусств (1919–1923). Там работали литературные студии – Замятина, Гумилева, Чуковского, было выпущено два одноименных альманаха. Наряду с Домом литераторов и Домом ученых он был «кораблем», «ковчегом», спасающим петербургскую интеллигенцию в годы революционной разрухи – роль Ноя возлагалась на Горького. Исход большой части русских писателей за рубеж также способствовал возникновению различного рода объединений, тем более, что по этому параметру в 20–е годы между двумя ветвями литературы шло своего рода соревнование. В Париже в 1920 г. выходил журнал «Грядущая Россия» (1920), связанный с именами М.Алданова, А.Толстого. Долгой была жизнь «Современных записок» (1920–1940) – журнала эсеровского направления, где печаталось старшее поколение эмигрантов. Бурная общественно–политическая борьба не могла не оказывать своего влияния на литературный процесс тех лет. Возникают и получают широкое распространение такие понятия, как «пролетарский писатель», «крестьянский писатель», «буржуазный писатель», «попутчик». Писателей начинают оценивать не по их значимости и не по художественной ценности их произведений, а по социальному происхождению, по политическим убеждениям, по идеологической направленности их творчества.

В конце 20–х годов происходит нарастание негативных явлений: партийное руководство и государство начинают активно вмешиваться в литературную жизнь, наблюдается тенденция к одновариантному развитию литературы, начинается травля выдающихся писателей (Е.Замятин, М.Булгаков, А.Платонов, А.Ахматова).

Таким образом, основными чертами этого периода были воздействие событий революции и гражданской войны на литературное творчество, борьба с классическими тенденциями, приход в литературу новых авторов, формирование эмигрантской литературы, тенденции к многовариантному развитию литературы в начале периода и нарастание негативных тенденций в конце.

← Предыдущая
Страница 1
Следующая →

Файл

десятов.docx

десятов.docx
Размер: 109.6 Кб

.

Пожаловаться на материал

Литературные группы «серебряного века». Человек, природа, общество: диалог А. Куприна с Н. Карамзиным в повести «Олеся». Интертекстуальный анализ рассказа Ивана Бунина «Легкое дыхание». Утопическое жизнетворчество Николая Гумилёва. Анализ стихотворения Н. Гумилёва «Баллада» («Пять коней подарил...»).

У нас самая большая информационная база в рунете, поэтому Вы всегда можете найти походите запросы

Искать ещё по теме...

Похожие материалы:

Вопросы для квалификационного экзамена по профессии «Проводник пассажирского вагона»

Отчет по практике «Промышленная экология»

Отчет по учебной практике по дисциплине: «Промышленная экология» кафедра: Экологии, защиты леса и лесного охотоведения. Краткое описание водоснабжения, водоотведения и очистки сточных вод. Общие данные о системе водоснабжения и водоотведения городского округа. Структура водопотребления и водоотведения. Правобережные очистные сооружения (ПОС)

Гражданское и семейное право

Вопросы и ответы на экзамен по гражданскому и семейному праву Украины. Шпоргалка для сдачи экзамена. Шпора с сокращениями для удобства. Гражданское право, семейное право. Гражданский кодекс (ГК) Украины. Семейный кодекс (СК) Украины.

Основы управления в уголовно-исполнительной системе

Курс лекций. УИС - уголовно-исполнительная система. Общая характеристика управления в уголовно-исполнительной системе. Типы организационных структур управления. Функции управления в уголовно-исполнительной системе. Урегулирование конфликта

Товароведение непродовольственных товаров

Учебное пособие. В настоящее время основной задачей предприятий торговли является увеличение торгового оборота. Основополагающая информация по классификации и оценке качества непродовольственных товаров однородных групп, позволяющая в предельно сжатые сроки систематизировать и конкретизировать знания, полученные в процессе изучения дисциплины «Товароведение непродовольственных товаров».

Сохранить?

Пропустить...

Введите код

Ok